Когда Наполеон утром 14 сентября 1812 года поднялся на Поклонную гору и увидел Москву, он ждал депутацию с ключами. Депутация не пришла. Город был пуст, а в нескольких верстах от него Кутузов уже уводил армию на Рязанскую дорогу, чтобы тут же незаметно свернуть на Калужскую и исчезнуть. Так начался разгром, которого никто не объявлял.
Эти двое не были ровней по возрасту. Наполеону в 1812 году исполнилось сорок три, он был на вершине власти, император французов, повелитель почти всей Европы. Кутузову шёл шестьдесят седьмой год, он был грузен, болен, слеп на один глаз и, по собственным словам, желал одного: спать после обеда. Их свела война, в которой каждый понимал победу по-своему.
Наполеон верил в решающее сражение. Это был его метод, отточенный от Тулона до Аустерлица: найти главную армию противника, навязать ей бой на удобном для себя поле, разбить и продиктовать мир. Война в его глазах была математикой движения и удара. Войска идут быстро, концентрируются в нужной точке, бьют сильнее, чем ждёт противник. Дальше дипломатия и контрибуции.
Эта схема работала против австрийцев и пруссаков. Они дрались за свои столицы, за династии, за конкретные провинции, и, потеряв армию под Аустерлицем или Йеной, шли мириться. Россия в эту схему не помещалась с самого начала. Только Наполеон этого ещё не знал.
Кутузов знал. Он был учеником Суворова, но учеником своеобразным: перенял от него глазомер и презрение к шаблонам, а вот суворовскую жажду атаки усвоил с поправкой на собственный темперамент. Терпение, выжидание, способность не двинуться, когда все вокруг кричат двигаться, было его сильной стороной. И ещё одно: Михаил Илларионович умел проигрывать сражения так, чтобы выигрывать кампании.
Аустерлиц это показал в полной мере. В декабре 1805 года Кутузов фактически командовал русско-австрийской армией и прямо отговаривал императора Александра от боя на условиях французов. Его не послушали. Битву проиграли страшно, и часть вины публично переложили на старого генерала. Он не оправдывался. Но запомнил всё: и кто был прав, и кто переиграл его на поле, и какой ценой.
К лету 1812 года Великая армия Наполеона перешла Неман. По данным военно-исторических исследований, в первом эшелоне вторжения шло около четырёхсот пятидесяти тысяч человек, всего же за кампанию через границу прошло до шестисот тысяч. Это была армия двунадесяти языков: французы, поляки, итальянцы, немцы, голландцы, швейцарцы, испанцы. Никогда прежде Европа не двигала такой массы на восток.
Русских войск у западной границы было около двухсот тысяч, разделённых на три армии. Барклай-де-Толли командовал первой, Багратион второй. Главного полководца, признанного всеми, не было. Был император, который сам хотел руководить, и плеяда генералов, ревновавших друг к другу. План войны существовал в нескольких вариантах одновременно.
Наполеон рассчитывал поймать русские армии порознь и разбить каждую отдельно. Это был его коронный приём. Но Барклай отходил. Отходил методично, грамотно, сжигая за собой склады, сводя армии к Смоленску. Армия таяла не от ударов, а от расстояний, болезней и дезертирства иноземных контингентов. К середине июля Великая армия потеряла без боя уже больше ста тысяч человек.
Барклай делал ровно то, что нужно. И его за это ненавидели. Дворянство кричало об измене. Офицеры роптали. Багратион писал желчные письма про немца, который сдаёт русскую землю без выстрела. Александр в Петербурге чувствовал, как теряет лицо. И тогда было решено поставить во главе того, кому страна верила безусловно. Так в августе 1812 года Кутузов получил армию.
Он принял её под Царёво-Займищем. Поглядел на позицию, выбранную Барклаем для боя, и приказал отступать дальше. Солдаты встретили его криком: приехал Кутузов бить французов. Кутузов ехал по рядам, кивал, улыбался и думал, по всей видимости, совсем о другом. О том, что Москва пока ещё стоит за спиной и от этой Москвы можно ещё уйти.
Но не дать сражения было нельзя. Этого не понял бы ни император, ни армия, ни народ. Бой требовался хотя бы для того, чтобы удержать право командовать дальше.
Бородино состоялось 26 августа по старому стилю, 7 сентября по новому. Кутузов поставил армию на холмистом поле в ста двадцати верстах западнее Москвы. Французы атаковали. Русские стояли. Целый день шла мясорубка, какой не видела ни одна европейская война до того.
По уточнённым подсчётам Военно-исторического журнала и академических работ, русская армия потеряла около сорока пяти тысяч человек, французская около тридцати пяти тысяч. Среди убитых и смертельно раненных были десятки генералов с обеих сторон. Багратион получил рану, от которой через две с половиной недели умер. Поле осталось за французами, точнее, никто его утром не оспаривал, потому что Кутузов увёл войска.
Наполеон ждал второго дня. Был уверен, что русские снова встанут где-нибудь рядом и дадут добить себя. Они не встали. Они шли на восток, через Москву, дальше Москвы, и старый фельдмаршал на военном совете в Филях произнёс ту самую тяжёлую фразу: с потерею Москвы не потеряна ещё Россия. Армию надо сохранить.
Это был стратегический разрыв с европейской традицией войны. Столица сдаётся без боя, армия уходит, страна продолжает воевать. Наполеон такого хода в своих расчётах не предусматривал.
Москва горела пять суток. Кто именно поджёг город, спорят до сих пор: версии разные, от приказа Ростопчина до случайных пожаров в брошенных лавках. Достоверно одно: Великая армия вошла в столицу, а столицы как ресурса не получила. Ни складов, ни жилья, ни населения, готового кормить оккупанта.
Наполеон сидел в Кремле и писал Александру письма. Три раза предлагал мир. Александр не отвечал. В Петербурге придерживались правила, негласно сформулированного ещё летом: пока хоть один французский солдат на русской земле, переговоров не будет.
А Кутузов в это время совершил свой самый знаменитый манёвр. Выйдя из Москвы по Рязанской дороге, он скрытно повернул на юг и встал лагерем у села Тарутино. Это движение перерезало французам путь к плодородным южным губерниям, к тульским оружейным заводам, к продовольствию. Великая армия оказалась запертой в выгоревшем городе, без зимней одежды, без фуража, без надежды на пополнение.
Стратегия Кутузова в эти недели проста, как глоток воды, и невероятна по дерзости. Не атаковать. Дать противнику разлагаться самому. Подкармливать его иллюзию, что переговоры возможны, и тем удерживать на месте, пока время делает работу.
– Мы Наполеона не победим, – сказал он, по свидетельству современников, одному из приближённых. – Мы его обманем.
Молодые генералы кипели. Беннигсен, начальник штаба, писал доносы в Петербург. Английский комиссар Вильсон требовал немедленных решительных действий. Кутузов отговаривался сном, болезнями, погодой, плохими дорогами. И ждал.
Наполеон вышел из Москвы 19 октября. Он хотел прорваться к югу, через Калугу, на нетронутые войной земли. Под Малоярославцем русские встали поперёк дороги. Сражение было упорным, город восемь раз переходил из рук в руки, но к вечеру стало ясно: дальше на юг французы не пройдут без нового Бородина. Наполеон оценил позицию, поговорил с маршалами и приказал отходить на старую Смоленскую дорогу. По той самой выжженной полосе, которой он шёл к Москве летом.
Это и был приговор. Дальше работали уже не Кутузов и его генералы, а холод, голод, казаки Платова, партизаны Дениса Давыдова и крестьяне с вилами. Великая армия таяла как соль в воде. Под Красным её прижали и отрезали хвост: три дня боёв стоили французам около тридцати тысяч пленных и убитых. На Березине в конце ноября чудом удалось спасти то, что ещё ходило, ценой ещё двадцати с лишним тысяч.
Через Неман в декабре переправилось, по разным оценкам, от двадцати до сорока тысяч человек из той армии, которая шла на Россию летом. Сам Наполеон уехал из войск ещё в начале декабря, бросив остатки на Мюрата. Спешил в Париж: империя начала шататься от слухов о его поражении.
Кутузов до Парижа не дошёл. Он умер в апреле 1813 года в маленьком силезском городке Бунцлау, не дожив до взятия столицы Франции неполный год. Александр писал на его могилу длинные слова о спасителе Отечества. В армейской среде, однако, многие и тогда считали, что старик слишком берёг своих и упустил возможность добить врага окончательно. Спор этот идёт до сих пор.
Если попробовать поставить две стратегии рядом и спросить, чья взяла, ответ окажется не таким простым, как в учебнике.
Наполеон не проиграл ни одного крупного сражения в 1812 году. Под Смоленском он взял город. Под Бородином остался хозяином поля. Под Малоярославцем потеснил русских с позиции. По формальной военной логике начала века этого хватило бы на победоносную кампанию. Хватило бы против любой европейской армии. Не хватило против стратегии, которая просто отказывалась играть по его правилам.
Кутузов выиграл войну, не выиграв ни одного сражения по-настоящему. Бородино можно считать ничьей, Тарутино мелким делом, Красное и Березину не его личной заслугой. Но он сделал главное: сохранил армию там, где её требовали отдать; не дал генерального боя там, где его требовали ждать; уморил противника пространством и временем, которые в России работают иначе, чем во Франции.
В этом смысле перед нами столкновение двух эпох военного искусства. Наполеон довёл до совершенства классическую войну XVIII века: армии маневрируют, сталкиваются, побеждённый идёт мириться. Кутузов, сам того, может быть, не формулируя, нащупал войну другую: затяжную, изматывающую, опирающуюся на страну и расстояние. До настоящих теоретиков такой войны оставалось ещё столетие, но практик уже был.
Любопытно, как они оценивали друг друга. Наполеон на Святой Елене признал, что Кутузов оказался хитрее, чем он думал. Сравнил его со старым лисом севера. Кутузов о Наполеоне отзывался без восторга, но без принижения: называл великим полководцем, с которым нельзя сражаться по его правилам, и которого можно победить только заставив играть по чужим.
Есть и третий герой этой истории, без которого ни один из двух не справился бы. Русское пространство. Те самые версты от Немана до Москвы и обратно, те деревни без хлеба, те ноябрьские дороги, по которым Великая армия волочила обмороженные ноги. Кутузов это пространство понимал и использовал. Наполеон до конца не верил, что оно может быть оружием.
Старый фельдмаршал не оставил великих афоризмов о войне. Он вообще писал мало и неохотно, предпочитая дремать на советах и принимать решения в одиночку. Возможно, именно эта скрытность и сделала его непрозрачным для противника, который привык читать чужие планы как открытую книгу. Наполеон искал в Кутузове логику Аустерлица, а нашёл логику русской зимы.
А чья стратегия вам ближе по складу души: блистательный натиск или терпение, которое умеет ждать чужой ошибки?