— Триста граммов сыра, а вы мать позорите! Я вам жизнь подарила, а вы мне сыр считаете!
Света убрала телефон в карман. Голосовое тянулось на семь минут, она остановила его на сорок второй секунде. На кухне в Чертаново было тихо, только холодильник гудел и в чате один за другим выскакивали уведомления — Володя печатал, Раиса печатала.
Лариса Семёновна голосила из динамика так, что слышно было без громкой связи. Света и не включала громкую. Просто мать всегда говорила на тон выше, чем требовалось, — будто на той стороне трубки сидели тугоухие.
А началось всё не с сыра. Три месяца назад, когда мать впервые приехала «обнять внучку, соскучилась» и просидела шесть часов. За эти шесть часов в машинке прокрутились два мешка белья — «Светик, у меня агрегат барахлит, мастер на той неделе обещал». Потом был душ — «ноги гудят с дороги». Потом телефон, планшет и пауэрбанк по очереди легли на зарядку. А в прихожей, у двери, ждал своего часа пакет с тремя контейнерами котлет. Полтора кило. «Чтоб Аркаше отдельно не готовить».
Света тогда промолчала. Мать всё-таки.
Аркадий Палыч действовал шире. К Володе на Юго-Западную он приехал «починить кран, я же мастер». Кран чинил сорок минут. Остался на восемь часов. Помылся в починенной ванне — «проверить надо, держит ли». Пообедал, поужинал, посмотрел футбол на огромном телевизоре сына — «у нас антенна не ловит, спасибо, сынок». Уехал с банкой тушёнки, пачкой кофе и шампунем Володиной жены. «Кате не убудет, а Ларисе попробовать — у неё перхоть».
Света смотрела на чат. Володя выложил скриншот из приложения умного дома.
— Свет, я тут поднял за март. Восемнадцать киловатт за один батин визит. Стиралка, бойлер, тёплый пол, духовка, телевизор. Это он восемь часов жил у меня, а не кран чинил.
Восемнадцать киловатт.
Света открыла своё приложение, банковское, пролистала к строке за воду. В январе — тысяча восемьсот. В марте — четыре двести. Цифры сходились ровно с тем, что в марте родители приезжали четыре раза. По два мешка белья за заезд, плюс ванна, плюс душ.
Она отложила телефон.
В чат влетела Раиса — золовка, мамина невестка, жила одна в трёшке на Профсоюзной.
— А я-то всё думала, куда моток подевался! Синий, мохеровый, из корзинки! Лара ко мне «навестить, ты совсем одна» приезжала, с двумя пятилитровками — у них, мол, воду на профилактику отключили. Налила полные. Заодно плед в моей машинке прокрутила, ванну с пеной приняла, хлеб унесла, сыр, «Активию». А моток я у неё в авоське нашла, когда она в туалет вышла. Синий. Мохер. Мой.
— А в чате что написала, помнишь? — Володя.
Раиса помнила.
— Написала: «нет, мы у тебя ничего такого не видели». Мы! Через «мы»! Как будто их там полк стоял и все хором мой мохер не видели!
Света усмехнулась. Не весело.
Был ещё пятый эпизод, общий. Родители заявились на дачу в Бронницы «помочь с грядками». Приехали на электричке вдвоём. На грядках провели двадцать пять минут: Аркадий ковырнул лопатой одну гряду, мать сорвала три огурца. Остальные шесть часов — душ оба, две постели в стирку, обед, ужин, зарядка двух телефонов, планшета, электробритвы и почему-то старого плёночного фотоаппарата, который последний раз снимал при Брежневе. Уехали с двумя пакетами. «Светик, лучку, петрушки, и вот сосиски у тебя завтра пропадут — заберу».
Сосиски не пропали бы. Света купила их позавчера.
Тогда-то она и заказала на маркетплейсе тот коврик. С виду — половичок для прихожей, на деле — напольные весы с памятью. В описании значилось «для подсчёта шагов собаки». Собаки у Светы не было. А вот родители были.
В следующий визит она встретила мать на пороге, как обычно, и проводила тоже как обычно. Весы запомнили обе цифры. Лариса Семёновна вошла — семьдесят один. Вышла — семьдесят три и четыре. Аркадий: вошёл восемьдесят четыре, вышел восемьдесят шесть и один.
По два кило на каждого. Каждый раз.
Света выложила скрин в чат: «Мама, папа. Вы по два кило каждый раз набираете. На входе и на выходе. Это что?»
И вот тогда пришло голосовое на семь минут.
Света дослушала до конца. Стоя. Не присев.
— Я вас растила, не доедала, последнее отдавала! А вы меня за кусок сыра позорите! У меня давление, мне нервничать нельзя!
Следом — короткое, от отца: «Обнаглели».
И снова мать, уже текстом, будто только что вспомнила козырь: «Светка, я тебе котлет наделала на той неделе, между прочим. Не забрала, а тебе же отдала. Переработанные».
Переработанные. Из её же фарша, купленного в её «Пятёрочке».
Света набрала ответ. Стёрла. Набрала снова — коротко.
— Хорошо, мам. Тогда давайте по-новому.
Они встретились втроём через два дня. Кафе на Тульской, без родителей. Володя пришёл с распечаткой — мужик обстоятельный, всё любил на бумаге. Раиса принесла авоську, ту самую, с растянутой ручкой, и положила на стул рядом, как улику.
— Значит так, — Света открыла заметки в телефоне. — Приезжают только с предупреждением за сутки. Моются дома. Стираются дома. Продукты не выносят.
— К телевизору не подпускаем, — добавил Володя. — Кофе убираю на антресоль.
Раиса подумала и сказала:
— А я дверь открываю на тридцать минут. Чай в кружке. Сахара нет. У меня правда нет, я не вру.
Они свели всё в одно сообщение. Подписали ровно: «Мам, пап, мы вас любим. Но новые правила с понедельника». Прикрепили файл — «Регламент посещений». Володя его и составил, по пунктам, как акт приёмки.
В чате повисли две серые галочки. Потом две синие. Потом — тишина.
Тишина держалась три недели.
Аркадий Палыч сменил статус в мессенджере: «У меня нет детей. Есть бухгалтеры». Лариса Семёновна не писала вовсе. На сорокалетие Светы — ресторан, тридцать человек, накрытые столы — родители не приехали. Прислали открытку. С одним словом внутри: «Поздравляем». Без восклицательного знака. Формально, как уведомление из управляющей компании.
А ещё через неделю Володе позвонили на работу. Не он сам взял — ассистентка. Передала бледная: звонила мать, сказала, что умирает, пусть сын срочно едет.
Володя бросил совещание. Гнал через весь город. Влетел в квартиру — мать стояла у стола в велюровом халате с золотыми разводами и резала винегрет. Живая, румяная, ножик так и порхал.
— Мам?! Ты же умираешь!
— Я фигурально умираю, — отрезала Лариса Семёновна, не отрываясь от свёклы. — От обиды. Это разве не смерть?
Володя постоял в дверях. Посмотрел на винегрет, на мать, на её серьги — крупные, с зелёными стекляшками, при полном параде ради собственной кухни. Развернулся. Уехал. На обратном совещании сказал, что был у врача.
Раисе мать не позвонила ни разу. А когда они столкнулись в «Ашане» у касс, Лариса Семёновна демонстративно отвернулась к стеллажу с акционным печеньем и сделала вид, что выбирает.
На круиз по Волге — каюта с балконом, семьдесят восемь тысяч на двоих, «Москва — Астрахань» — Лариса с Аркадием в итоге не поехали. Не хватило. Оказалось, что вся экономия держалась на чужих машинках, чужих бойлерах и чужом сыре «Ламбер». А как только источники перекрыли, выяснилось, что своя пенсия круиз не тянет.
Лариса Семёновна выложила в «Одноклассники» пост: «Когда вырастишь неблагодарных — поймёшь, что собака роднее». Сорок семь лайков от подруг-пенсионерок. А соседка снизу, тётя Зина, которая всё это наблюдала с лавочки годами, написала Свете в личку: «Светочка, ты не переживай. Мы тут все твою маму давно знаем».
Света прочитала. Усмехнулась.
Открыла приложение и перевела коврик-весы из «прихожей» в «отключённые устройства».