Восемь вёдер. Лена считала их вслух, пока Серёжа выгружал из багажника: раз, два, три… восемь. Ровно неделю назад этот человек смотрел ей в глаза и клялся, что больше — никогда.
— Серёж, ты издеваешься?
— Леночка, ну я не мог отказать. Тёть Валя сама не своя, спина у неё.
В вёдрах была клубника. Мелкая, перезревшая, с прилипшими листьями и муравьями. Та самая клубника, про которую Лена ровно неделю назад сказала чётко, по слогам:
— Сергей. Если твоя тётка опять предложит «забрать урожай» — нет. У меня своих кустов сорок, я с ними еле справляюсь. Варенье варить на десять семей я не нанималась.
Он тогда кивнул. Поклялся. Сказал — само собой, Лен, я что, не понимаю.
И вот стоит. С восемью вёдрами. Виновато улыбается, как мальчишка, разбивший вазу.
— Лен, ну она же родная тётка. Семьдесят с лишним, спина больная. Они с соседкой вдвоём собирали, не выбрасывать же.
— А мне с этим что делать, Серёж?
— Ну сваришь варенье. Ты же умеешь.
«Умеешь» — это у них в семье такое волшебное слово. Произносится перед тем, как Лену впрягают в очередную каторгу. У тёти Вали в прошлом году были яблоки. У свекрови — десять кило слив, которые «жалко выбрасывать». У золовки Маринки — три мешка облепихи, которую та «нарвала, а времени нет».
Лена села на ступеньку. Клубника уже текла, на дне вёдер стояла розовая жижа.
— Её перебирать надо прямо сейчас. Иначе к утру это будет компост.
— Ну так перебирай, я тебе мешать не буду.
— Ты мне помоги.
— Лен, у меня матч в семь. Я весь день ждал.
Вот так всегда. Сначала «умеешь», потом матч.
Лена молча потащила первое ведро в летнюю кухню. На веранде стоял её любимый шезлонг и недочитанный детектив Устиновой — она планировала эти выходные именно так: шезлонг, детектив, малиновый морс. Морс уже стоял в холодильнике, два литра. Холодный, душистый.
Клубнику она перебирала четыре часа. Гнилую — в компост, нормальную — в дуршлаг, мыть. К восьми вечера спина не разгибалась. Из дома доносился рёв трибун и крик Серёжи: «Да куда же ты, родной, бей!»
Сахара дома было два килограмма. На такую гору ягоды нужно было минимум двадцать. Лена накинула кофту и пошла в «Пятёрочку» у станции. Сахар по акции кончился, взяла по обычной цене. Плюс новые крышки — старые она в том году раздала, когда «помогала» свекрови с компотами. Лимонная кислота, пектин — без него из этой переспевшей жижи ничего путного не выйдет.
Домой Лена вернулась с пакетами и чеком на четыре двести. Своих. С её карты, на которую падает её зарплата бухгалтера.
— О, пришла? — Серёжа высунулся из комнаты. — Лен, а покушать чего есть?
— В холодильнике котлеты.
— А подогреть?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Молча достала сковородку.
Варила до часу ночи. Три таза. Пенку снимала, банки обдавала кипятком над чайником. Пальцы к концу варки пахли клубникой так, что хотелось их отрезать.
Серёжа в полночь прошёл на кухню в трусах, заглянул в таз.
— Ого, сколько! Лен, ты богиня. Я спать, ладно? Завтра в гараж надо рано.
— Серёж, тут ещё два ведра нетронутых.
— Ну ты завтра доваришь. У тебя же отпуск.
Отпуск. Две недели, которые она копила полгода. Чтобы в шезлонге. С Устиновой.
Закатала она тридцать две банки. Поллитровые. К трём ночи. Руки тряслись, на левом запястье вздулся ожог от брызнувшего сиропа — задела край таза, когда переливала. Пузырь размером с двухрублёвую монету.
В кровать упала, не помня себя. Серёжа во сне обнял её и пробормотал:
— Молодец моя.
Утром, в девять, зазвонил телефон. Тётя Валя. Голос бодрый.
— Леночка! Солнышко! Серёженька рассказал, ты варенье варишь! Ой, как я тебя люблю, золотую мою! Я ж эту клубнику для тебя растила, спина у меня, конечно, но я ж думаю — пусть Леночке достанется, она хозяйка, она оценит!
— Тёть Валь, я…
— И ты знаешь, я тут подумала — ты ж мне баночек двенадцать оставь, ладно? Мне зимой к блинчикам, к творожку. Я ж тебе считай ягоду подарила, по четыреста за кило сейчас на рынке, посчитай сама, какое богатство я тебе отвалила!
Лена молча смотрела на ожог. Он покраснел и стал больше.
— Тёть Валь. Ягода была переспелая. Половину я выкинула. Сахар покупала свой.
— Ну так а как же, доченька, варенье ж сахара требует! Ты ж не пустую воду варила! Главное — ягода! Ягода — это труд, это земля, это моя поясница, в конце концов! Двенадцать баночек, Леночка. Серёженька заберёт. И, слушай, у меня там ещё смородина поспевает, я тебе через недельку привезу, лады?
В трубке щёлкнуло. Лена опустила телефон на стол и долго смотрела на банки, выстроенные на подоконнике. Тридцать две штуки. Рубиновые, красивые.
«Подарила». Восемь вёдер мусора, ожог, четыре тысячи двести рублей, шесть часов спины и ночь без сна. Подарок века.
В двенадцать на участок вошла Маринка. Без звонка — звонок в этой семье считается мещанством, родня же. Распахнула калитку, прошагала по дорожке в белых босоножках и крикнула с порога:
— Ленка, привет! Я к маме на дачу, заскочила на пять минут! Серёжа дома?
— В гараже.
— А-а-а. Слушай, мне мама сказала, ты варенье клубничное закатала. Дай попробовать.
Лена молча открыла банку, налила в блюдце. Маринка лизнула, причмокнула.
— М-м-м, божественно. Слушай, мне баночек пять отсыпь, ладно? Ванька любит, а у меня лето расписано, варить некогда.
— Марин. Это варенье из тёть Валиной клубники. Она просила двенадцать.
— Ну так а я тут при чём? Тёть Валя — это тёть Валя, а я — Серёжина сестра. Мне положено. Это ж семейное варенье, общее.
— Общее?
— Конечно, общее. Ты ж не себе одной варила, надеюсь? — Маринка засмеялась, как будто Лена пошутила. — Ну ты чего, Лен, серьёзно? Из-за пяти банок? Тебе что, для родного племянника жалко?
— Марин, мне всё это варить пришлось. Я ночь не спала. Ожог вот.
Маринка глянула на запястье и пожала плечами.
— Так а кто тебя заставлял ночью? Сварила бы сегодня. Лена, ну ты как маленькая. Между нами, родными, считаться — последнее дело. Сегодня ты мне, завтра я тебе.
— Что ты мне завтра, Марин?
Та задумалась на секунду. Нашлась:
— Ну я тебе… поддержку моральную. Я ж тебя люблю как сестру.
И добавила тише, как будто сама с собой, но громко достаточно, чтобы Лена услышала:
— Да какая ты хозяйка, если для родни клубники жалко?
Лена пошла в дом. Достала из шкафа коробку из-под обуви. Сложила двенадцать банок. Принесла на веранду, поставила на стол.
— Это тёть Вале. Передашь, ты ж к маме едешь, мама ей отдаст.
— Ага. А мне?
Лена вернулась в дом. Принесла ещё пять банок. Поставила рядом.
— Это тебе.
— Ой, Ленусь, ну спасибо! Я знала, что ты у нас человек!
Маринка обняла её, обдав ароматом духов, которые Лена же ей и подарила на сорокалетие. Подхватила коробку и пакет, побежала к калитке. Через минуту хлопнула дверца машины.
На подоконнике осталось пятнадцать банок. Лена посмотрела на них. Посчитала в уме: сахар, крышки, пектин, кислота, газ, вода — выходило, что каждая её собственная банка обошлась ей рублей в двести. В «Магните» хорошее варенье «Махеев» стоит сто пятьдесят.
Серёжа приехал из гаража к обеду. Радостный, в машинном масле.
— О, варенье! Лен, ты гений. Слушай, я там Лёхе позвонил, он сейчас заедет, я ему пару банок обещал, он мне с карбюратором помог…
Лена сняла фартук. Аккуратно сложила, положила на табуретку.
— Серёж.
— А?
— Я в Москву поеду. На неделю. К Ирине.
— Чего вдруг?
— Хочу.
— Лен, у тебя же отпуск, ты ж на даче хотела…
— Передумала.
Она пошла в спальню, достала из-под кровати чемодан. Закинула туда два сарафана, зарядку, Устинову, косметичку. Серёжа стоял в дверях, моргал.
— Лен, ну ты чего, обиделась, что ли? Из-за клубники? Лен, ну я же не специально, тёть Валя…
— Я знаю.
— А я что, один тут?
— Один.
— А кушать?
Лена застегнула чемодан и посмотрела на мужа.
— В холодильнике котлеты. Сковородку ты видел вчера, я показывала. Включается красная кнопка, не зелёная.
Она прошла мимо него в коридор. На подоконнике стояли пятнадцать банок. Лена взяла одну, самую красивую, с круглой биркой, где она вчера написала фломастером «клубника, июль». Положила в сумку.
— Это Иринке.
Закрыла за собой калитку. Сзади Серёжа крикнул что-то про лопатку для котлет. Лена пошла к станции. До электрички оставалось сорок минут.