— Люба, слушай, ты когда идёшь? В магазин, я имею в виду, — Лёня стоял в дверях кухни в носках и трикотажных штанах. — Там гречка закончилась, я утром смотрел.
Я закрыла ноутбук и посмотрела на него. Это был февраль. Лёня жил у нас с октября.
Его привезли как «временную меру», пока не найдёт работу, пока не осмотрится, пока Москва не раскроет объятия. Свекровь Зинаида Михайловна позвонила за три дня до его приезда. Голос у неё был такой, как будто речь шла о помощи больному: грустный, с паузами. Сказала, что Лёня потерялся, что в Тамбове для него нет перспектив, что «только пару месяцев, вы же понимаете». Костя сидел рядом и кивал трубке.
Я ждала, когда он скажет «нет». Не дождалась.
Разговор у нас потом всё-таки был. Я спросила, думал ли он, прежде чем соглашаться. Он сказал: «Люба, ну это же брат. Куда я его пошлю?» Я ответила, что у брата есть мать в Тамбове и своя голова на плечах. Костя сказал: «Ну пару месяцев». Я промолчала.
Лёня приехал с двумя огромными сумками. Без тортика, без цветов, без «спасибо, что приняли». Зашёл в прихожую, осмотрелся. Я показала ему комнату. Он бросил сумку на кресло, потрогал подоконник и спросил: «А WiFi у вас нормальный?»
Первая неделя была почти терпима. Лёня убирал за собой посуду, утром выходил на кухню в приличном виде, не курил в комнате. Зинаида Михайловна позвонила на пятый день, спросила, «не мешает ли Лёнечка», и я ответила честно: пока нет.
«Пока» закончилось недели через две.
К ноябрю режим у него стал отчётливее. Вставал не раньше двенадцати. На кухне появлялся в час-полтора, когда я уже уезжала на работу. По вечерам в комнате гудел вентилятор ноутбука, и через стену слышались чьи-то голоса из видеосвязи. Раз в три дня выходил подышать воздухом. Посуду мыл иногда, примерно раз в четыре дня.
Однажды в ноябре я вернулась домой и застала его за моим рабочим столом в гостиной. Он разложил бумаги, переставил лампу, поставил стакан на мою подставку.
— Лёня, это мой стол.
— Да, знаю. Там просто лучше свет. Я же не насовсем, пару часов, — он махнул рукой в сторону окна.
Стол он не освободил ни через пару часов, ни к вечеру. Я переставила его вещи сама и ничего не сказала. Решила, что нервы дороже разговора.
Костя на мои вопросы про работу Лёни отвечал примерно одинаково: «Он ищет, Люба. Не всё сразу». Один раз добавил: «У него другая специфика, не всем так легко устроиться». Я спросила: какая специфика. Костя не смог объяснить.
«Ну потерпи ещё немного, он же ищет себя»
Первый месяц я убеждала себя, что это ненадолго. Второй, что ещё немного. К декабрю перестала убеждать и начала считать.
Я работаю главным бухгалтером в оптовой торговле. Это не просто профессия, это образ мышления: у меня всё идёт в таблицы, квартплата, продукты, химия для уборки. С октября строчки в таблице стали меняться. ЖКХ выросло на 1 800 в месяц. Продукты прибавили ещё около 3 500. Плюс мелочи: шампунь и туалетная бумага кончались раньше, чем я привыкла.
Лёня не работал в обычном смысле слова. Он занимался «проектом». Объяснял про маркетплейс и инвесторов, я пыталась слушать, но не успевала зацепиться за суть. Вечерами разговаривал с кем-то по видеосвязи, и через стену слышалось слово «синергия». На еду он выходил безошибочно, а в остальном дом будто его не касался.
Зинаида Михайловна звонила каждые две недели, справлялась, не голодает ли. Голодным он не выглядел.
В декабре она приехала сама, «просто на чай». Привезла Лёне шарф и варенье. Мне, как водится, ничего.
Я накрыла стол. Нарезала сыр, сделала салат, поставила чайник. Лёня сидел с матерью в гостиной, они смеялись, вспоминали что-то из детства. Костя присоединился. Я приносила блюда и уходила обратно на кухню.
Зинаида Михайловна зашла ко мне, когда я мыла посуду.
— Люба, ты такая хозяйка, — сказала она и оглядела кухню с видом инспектора. — Вот только всё у вас как-то... плотно. Тесновато для троих. Вам бы побольше квартиру.
— Нам двоим было в самый раз.
Она сделала вид, что не услышала. Взяла с подноса кусочек сыра, пожевала.
— Лёнечка мне говорит, что ты всё работаешь и работаешь. Это, конечно, хорошо, карьера, всё такое. Но мужчины-то любят, чтобы дома тепло было. Ты не забываешь об этом?
Я вытерла руки полотенцем.
— Зинаида Михайловна, дома тепло. Только за тепло я ещё и плачу, причём не одна.
Она немного помолчала, потом сказала: «Ну конечно, конечно» и вернулась в гостиную.
Больше я её в декабре не видела. Лёня вышел проводить свекровь, когда та собиралась уходить. Я к ним не вышла.
В январе я распечатала таблицу. Два с половиной листа А4. Положила перед Костей на стол и сказала: «Смотри». Он смотрел долго. Там стояло 18 900 рублей, за три месяца.
— Ну Люба, — сказал он. — Ну неудобно же. Он брат.
— Костя, вот цифра. Это неудобно?
Он встал, пошёл к чайнику. Спиной произнёс: «Я поговорю с ним».
Разговор, видимо, состоялся. Лёня примерно неделю мыл посуду сразу после еды. Потом снова перестал.
В марте я попробовала поговорить с ним сама. Не кричать, не предъявлять таблицу, просто поговорить.
Нашла момент, когда Кости не было дома. Лёня вышел на кухню, достал из холодильника колбасу и начал нарезать, не спрашивая.
— Лёня, давай поговорим. Сколько тебе ещё нужно времени? Месяц? Три? Я хочу понимать.
Он положил нож, повернулся.
— Люба, ну ты же понимаешь, что с такими проектами не бывает «точно три месяца». Здесь инвесторы смотрят, думают, всё живое...
— Я понимаю, — перебила я. — Я про другое. Ты платишь за интернет, за воду, за свет, за продукты?
Он посмотрел на меня с выражением лёгкой обиды.
— Ну ты знаешь, что сейчас не могу. Как только что-то пойдёт, я верну всё. С лихвой. Ты же мне веришь?
— К маю уже семь месяцев.
— Слушай, Люба, — он взял нарезанную колбасу, пошёл к хлебу. — Ты бухгалтер, у тебя всё в таблицы. Но жизнь не таблица. Вот и всё.
Я посмотрела, как он намазывает хлеб. Он не обернулся.
В феврале он мне сказал, что плита «чадит» и что это вредно. В марте спросил, нет ли у меня знакомых в рекламном агентстве, «для проекта». В апреле попросил разрешения позвать приятеля, просто «посидеть». Я ответила, что нет. Костя потом тихо: «Зря ты так». Я не ответила.
Пятьдесят тысяч и один вечер в середине июня
К маю в таблице стояло 50 400 рублей.
Я смотрела на эту цифру долго. Не потому что не могла столько отдать, могла. А потому что это были мои деньги, которые я тихо доплачивала за человека, не купившего за восемь месяцев в дом ничего. Буквально ничего. Он даже соль доел.
Я снова поговорила с Костей. Без таблицы. Просто спросила: когда.
— Скоро, Люба. Он вот-вот что-то сдвинет. Ты же видишь — он работает.
— Костя, он встаёт в полдень.
— Ну у него режим другой. Творческий.
— Творческий, — повторила я.
Он отвёл взгляд. Я вышла из комнаты.
В середине июня я вернулась домой раньше обычного. Вышла с работы в пять, договорилась с начальником на полчаса раньше, хотела просто тихо посидеть дома, выпить чай. Наш дом в Перово, ехать от метро пешком семь минут. Я шла и думала о чём-то своём.
Открыла дверь. За кухонным столом сидели двое незнакомых мужчин. Перед ними стояли мои тарелки. На плите что-то разогревалось, курица из духовки, которую я оставила на вечер.
Лёня вышел из коридора, увидел меня и заулыбался:
— А, Люба! Ребят, познакомьтесь — это Люба, Костина жена. Мы тут немного... Ты же не против? Надо было обсудить кое-что по проекту.
Я смотрела на него секунды три. Потом сказала ровно:
— Подождите минуту.
Зашла в его комнату. Там я взяла три больших пакета из шкафа. Начала складывать вещи. Не торопливо, не нервно, спокойно. Стопка футболок. Джинсы. Свитер. Зарядки. Ноутбук в чехле. Туалетные принадлежности, отдельный пакет.
Когда я выволокла первый пакет в коридор, Лёня уже стоял там. Без улыбки.
— Люба, ты чего это делаешь?
— Зинаиде Михайловне написала. Сказала, что завтра с утра нужно приехать.
— Ты... серьёзно? — он посмотрел на приятелей в кухне, потом обратно. — Это из-за того, что я позвал ребят? Ну это же просто разговор про проект, я думал...
— Лёня, гречку сам купишь.
— Ладно, погоди. — Он поднял руки. — Где Костя? Костя же тут решает, это его квартира тоже.
— Квартира в ипотеку, которую закрывала я. Но Костю можешь спросить.
Костя пришёл через двадцать минут. Три пакета стояли у двери. Он посмотрел на меня, на пакеты, на Лёню.
— Люба...
— Костя, — сказала я. — У тебя выбор: помочь Лёне с вещами сейчас или объяснять мне за ужином, почему этого делать не нужно. Третьего нет.
Костя помолчал секунд десять. Потом взял пакет и понёс к двери.
Лёня уехал с матерью на следующий день. Ничего не сказал, ни спасибо, ни до свидания. Зинаида Михайловна в прихожей произнесла что-то насчёт «жестокосердия», но я к тому моменту уже чистила плиту.
В субботу утром я поехала в строительный магазин на Авиамоторной. Купила новый замок, 3 200 рублей. Меняла сама: сорок минут и видеоинструкция на телефоне.
Ключей от нового замка у Лёни нет.
Я выбрала выставить человека, который прожил у нас восемь с половиной месяцев и не принёс в дом ничего, буквально. Вы смогли бы так же, или терпели бы дальше ради «мира в семье»?
Раз в несколько дней такие истории. Подпишитесь, чтобы не пропустить.