Хозяйка большого города

Пугающий. Не странный, не замкнутый, не «какой-то ты уставший». Пугающий. Это слово сказала Яна, единственный человек вне дома, который знает, что я до двенадцати лет заикался. Сказала в институтской столовой между парами, спокойно, как про погоду. Я улыбнулся, как положено улыбаться, когда тебе говорят неприятное, а она отодвинула от меня свой поднос с недоеденной гречкой. На пару сантиметров. Но я это видел. Мама говорит, что я стал жестоким с четырнадцати. К этому я привык: дома я без масок, дома можно...

Если она сейчас сядет на плед в этих сапогах, я уеду. Возьму Ярика под мышку, вызову такси из приложения прямо к обочине, и пусть Дима сам дожаривает мясо и сам потом объясняет, почему у жены нервы. Бабушка мужа шла от машины к пледу, на котором я только что разложила сыну хлеб, огурцы и его синюю тарелку. Сапоги на ней были огородные, резиновые, в чёрной земле по щиколотку. Шесть лет я живу в её квартире и шесть лет мою за этими сапогами пол. На Пахру мы и выбрались из-за этого. Дима сказал, что на природе у бабушки своего угла нет, пачкать нечего, посидим как люди...

Начальник вернул мне накладные подрядчика так: поднял стопку над столом и разжал пальцы. Листы веером легли на линолеум вагончика, один залетел под масляный обогреватель. Станислав Петрович смотрел при этом не на меня, а на свою руку. Большим пальцем он сдвигал обручальное кольцо к костяшке и возвращал обратно, туда и обратно. Я работала у него второй месяц, получала сто шестьдесят тысяч вместо прежних пятидесяти пяти и была должна банку ещё триста двадцать тысяч за ремонт кухни. Пока я собирала накладные с пола, я почему-то думала именно про эти триста двадцать...

Через месяц мы с Пашей снова пришли к его однокурснику на Профсоюзную. Там наша компания собирается всё лето и до первых холодов: стол большой, а соседи снизу глуховатые. Я ещё развязывала шнурки, когда из комнаты, громче музыки, донеслось: — Паш, а её ты зачем притащил? Тут ещё не всем всё рассказали? Это Вика, сестра мужа. Я замужем полтора года, и все эти полтора года мы с ней сидели рядом на этих пятницах, грелись под одним пледом на балконе и заряжали телефоны от одной зарядки. Месяц назад в этой самой прихожей, у полки с чужими тапками, я рассказала её парню то, о чём она просила молчать...

Записка висела на холодильнике там, где я её прилепила в пять утра: «Ксюша! Суп в зелёной кастрюле, Глебу погреть. Дома к десяти. В субботу едем за курткой». Слово «курткой» я подчеркнула дважды. Часы на духовке показывали без десяти двенадцать, суп стоял нетронутый, а моей дочери дома не было. Третий раз за осень мы с Володей уезжали в Тулу на один день. Продаём дом его покойного отца, а покупатели смотрят только по субботам. И третий раз я возвращалась на пустую кухню. Ксении девятнадцать, Глебу шестнадцать...