Моя мать говорила: «Зять – нечего взять». Я думала, она просто так, к слову. Оказалось, провидица.
На дне рождения подруги Ленки Костик сидел в углу с гитарой. Пел что-то про свободу и ветер перемен. Волосы до плеч, глаза горят. А я после двенадцатичасовой смены в бухгалтерии, в туфлях, которые жали с утра, с бокалом тёплого вина. Влюбилась за один куплет.
Мама посмотрела на него при первой встрече и сказала:
– Красивая пустышка.
– Мам, ты его не знаешь!
– А чего тут знать? Руки из карманов не вынимает. Значит, работать ими не привык.
Я развернулась и хлопнула дверью. Через месяц мы расписались.
***
Первый год я списывала всё на «адаптацию». Костик искал себя. Пробовал фриланс, потом блогерство, потом написание песен на заказ. Заказов не было. Зато на кухне каждый вечер звучала гитара и лились длинные монологи о том, как мир не готов к его таланту.
Съёмную квартиру оплачивала я. Продукты, счета, стирка, запись к врачу. Всё я.
Он тащил гитару из комнаты в кухню и обратно. Это было его главное перемещение за день.
К концу первого года стало ясно: одной зарплаты не хватает. По вечерам взялась вести удалённую бухгалтерию для маленькой фирмы. Костик сказал:
– Зачем ты себя загоняешь? Деньги – это не главное.
Легко говорить, когда не ты платишь за свет.
Когда я заикнулась, что хорошо бы и ему найти хоть что-то, он начал философствовать. «Люда, ты не понимаешь. Творческий человек не может работать по расписанию. Это убивает вдохновение». Пару раз пыталась поговорить серьёзно. Заканчивалось слезами и моими же извинениями. Перестала поднимать тему.
Мама звонила раз в неделю:
– Ну что, нашёл работу?
– Мам, он ищет.
– Который год ищет. Люд, ты хоть сама-то слышишь, что говоришь?
Слышала. Но признать это вслух означало признать, что годы жизни потрачены на человека, который умеет красиво говорить о мечтах и больше ничего.
***
А потом случился четверг. Обычный, серый, ноябрьский.
Пришла с работы в девять вечера. Ноги гудели. В пакете лежали продукты на ужин, в голове крутились цифры квартального отчёта.
На кухне сидел Костик. Гитара на коленях. На столе стояла пустая чашка из-под кофе и лежали крошки от печенья, которое я купила себе на завтрак.
– Люд, я тут подумал, – начал он.
Поставила пакет на пол. Разогнула спину. Посмотрела на него.
– Может, тебе стоит сменить работу? Ты вечно уставшая, мне внимания не хватает.
Молча достала из пакета курицу. Положила в раковину. Включила воду.
– Ты слышишь меня?
– Слышу.
– И что?
– Костик. Я работаю на двух работах, чтобы мы могли есть и жить в этой квартире. Ты сидишь дома который год. И ты говоришь мне сменить работу, потому что тебе не хватает внимания?
Он поставил гитару к стене. Откинулся на стуле.
– Ну вот. Опять ты всё сводишь к деньгам.
Он сказал это с таким видом, будто делал мне одолжение. Будто это он, великий непризнанный музыкант, снисходил до совместной жизни с серым бухгалтером.
Выключила воду. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на него долго: на красивые глаза, на ямочки, на волосы до плеч, которые когда-то казались романтичными.
– Ладно, — сказала я. — Уйду.
Он улыбнулся. Думал — с работы.
Я достала сумку из-под кровати.
Он не поверил. Думал, буду уговаривать, плакать, просить прощения. Как обычно. Но «обычно» кончилось.
Собрала сумку за двадцать минут. Документы, ноутбук, два свитера. Зубная щётка. Больше ничего важного в этой квартире не было.
Поехала к маме. Она открыла дверь в халате, посмотрела на сумку, на моё лицо. Ничего не спросила. Просто отошла в сторону и включила чайник.
Сидели на кухне до полуночи. Мама не сказала „я же говорила". Ни разу. Только смотрела.
***
Костик позвонил через неделю.
– Люд, привет. Слушай, тут такое дело...
– Какое?
– Ну, за квартиру надо платить. У тебя не найдётся... ну, временно?
Рассмеялась. Впервые за всё это время – в голос, по-настоящему.
– Костик. Нет.
– Но я же не могу...
– Не можешь что? Заработать? Попробуй. Вдруг получится.
Молчание в трубке. Потом короткие гудки.
Через месяц узнала от общих знакомых: переехал к своей маме. Гитару продал. Устроился курьером. Видимо, без моей зарплаты муза заговорила другим голосом.
А я сижу в однушке, которую сняла через две недели после ухода. Маленькая, но моя. Тихая. Никто не играет на кухне в одиннадцать вечера. Никто не ест моё печенье. Никто не объясняет, что деньги не главное.
Мама заходит по воскресеньям. Приносит пироги. Иногда позволяет себе улыбнуться одними уголками губ.
Знаю, что она думает. Но вслух говорит другое:
– Пирог будешь? С яблоками. Твой любимый.
Сама виновата, конечно. Влюбилась в куплет и забыла спросить: а хоть раз он сделал что-то в жизни, кроме красивых аккордов? Ну что ж. Тишина. Она мне нравится.
Что сложнее: уйти или остаться и делать вид, что всё нормально?