Четвёртая пятница подряд. Марина достала из корзины с бельём рубашку мужа и поднесла к лицу. Опять. Она уже считала не рублями, не копейками, а пятницами. Профессиональная привычка – хороший бухгалтер считает всё, даже то, что считать не хочется.
Духи были сладкие, цветочные, совсем не похожие на её. Она пользовалась лёгкими, почти без запаха. А эти густые, молодые, так пахнут девушки лет двадцати пяти, не старше.
Марина закинула рубашку в стиральную машину и включила. Гудение заполнило кухню, а запах чужих духов ещё висел в воздухе, будто не хотел уходить. Четыре пятницы, четыре рубашки, один и тот же запах.
Гена пришёл в полвосьмого вместо обычных семи, снял ботинки, прошёл на кухню и сел за стол молча. Марина уже накрыла на стол – котлеты, гречка, салат из огурцов, обычный ужин обычной пятницы.
– Как на работе? – спросила она, не оборачиваясь от мойки.
– Нормально, – ответил Гена и потянулся за хлебом.
Нормально. Всегда нормально. Четыре пятницы подряд – нормально.
– Задержался сегодня, – сказала Марина и села напротив. – Я звонила в четыре, ты трубку не брал.
– Совещание было, затянулось до полпятого, – Гена потёр лоб и взял вилку. – Новый начальник цеха любит поговорить, ты же знаешь.
Врёт. Когда врёт всегда трёт лоб. Пятнадцать лет вместе, а до сих пор не научился прятать эту привычку. Марина смотрела, как он быстро ест, не поднимая глаз, будто боится, что она спросит ещё.
– Гена, я рубашку твою в машинку закинула, опять пахла духами, теми же самыми.
Он перестал жевать на секунду, потом снова заработал челюстями, но уже медленнее.
– Это Наташка из отдела кадров, наверное. Она себя поливает этими духами с утра до вечера, весь этаж от неё пахнет. В лифте вместе ехали после совещания, вот и пропитался.
– Четыре пятницы подряд ты ездишь в лифте с Наташкой?
– Мариш, ну что ты начинаешь. Я с работы пришёл голодный, устал, хочу поесть спокойно.
– Я не начинаю, Гена, я считаю. Четыре пятницы, четыре рубашки, один и тот же запах, и это не лифт и не Наташка.
– А что это тогда, по-твоему? – он повысил голос, но тут же осёкся и отвёл взгляд.
– Вот это я и хочу понять. Только ты мне не скажешь, я же вижу.
– Да нечего говорить, Марин, ты себе напридумывала на ровном месте.
– Ты каждую пятницу приходишь позже обычного и сразу в душ. Это я тоже напридумывала?
Гена молчал и двигал вилкой по тарелке, не глядя на неё.
– Мне кажется, ты мне врёшь, – сказала Марина спокойно, но голос дрожал. – И мне от этого плохо, Гена.
– Я не вру, – ответил он тихо. – Просто… не могу сейчас объяснить. Но это не то, что ты думаешь. Поверь мне.
– Напридумывала. Ладно.
Он встал, тарелка отодвинулась по клеёнке с тихим скрипом, и вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь в ванную, зашумела вода.
Марина сидела одна за столом, котлеты остывали. Она машинально взяла его вилку и положила ровно рядом с ножом – бухгалтерская привычка, всё должно лежать на своём месте.
Вечером она позвонила Свете, и та взяла трубку после первого гудка, словно сидела и ждала этого звонка.
– Опять пятница, опять духи? – сразу спросила Света.
– Четвёртый раз, Свет. Я уже считаю, как квартальный отчёт.
– Это серьёзно, Маринка. И правильно, что считаешь. Я тебе рассказывала про своего Андрея, помнишь? Сначала не верила, три месяца себе голову морочила.
– Помню. Но Гена он другой, Свет. Он мне сказал, что это не то, что я думаю, и просит поверить.
– Мой тоже так говорил – поверь, врать они все умеют. А потом я нашла фотографии этой Оли у него в телефоне. Знаешь, Маринка, он ведь три месяца задерживался на работе, то отчёт, то проверка, то корпоратив. Всегда новая причина. Развелись за полгода, он женился на ней и уехал в Тверь. А я осталась одна с Пашкой, ему тогда двенадцать было.
– Мне жалко тебя, Свет, но Гена правда не такой.
– Слушай, я тебе скажу одну вещь, и ты запомни. Если мужик врёт про лифт и Наташку из отдела кадров, тогда, есть что скрывать. Они все одинаково врут. Совещание, лифт, пробки. Мой с пробок начинал, потом перешёл на командировки.
– Может, мне просто спросить его прямо?
– Ты уже спросила, он тебе про лифт рассказал. Ещё раз спросишь, он тебе про вентиляцию расскажет. Нет, Маринка, тут надо по-другому. Проследи за ним в пятницу, отпросись с работы и поезжай за ним от проходной.
Марина молчала и слушала, как за стенкой шумит вода. Гена принимал душ. Каждую пятницу он приходит и сразу идёт в душ, смывает чужой запах.
– Свет, а вдруг я зря себя накручиваю? Может, правда Наташка и лифт.
– Маринка, ты бухгалтер. Ты цифрами живёшь. Четыре пятницы это цифра. Ты сама-то в это веришь?
Нет, не верила, четыре пятницы подряд, это уже не совпадение, а система.
– В следующую пятницу поеду за ним, – сказала она тихо.
– Вот, давно бы так, только не звони ему, если увидишь, а сначала мне звони.
Марина положила трубку и села на диван. Гена вышел из ванной, прошёл в комнату и лёг. Она слышала, как скрипнула кровать и щёлкнул выключатель. Вот и вся пятница. Духи, котлеты, душ и тишина за стенкой.
***
Геннадий сидел в автобусе и смотрел в окно, хотя смотреть было не на что. Одни и те же дома, одни и те же остановки. Маршрут он выучил наизусть за эти полгода: семнадцать остановок от заводской проходной до улицы Восточной.
Полгода назад позвонила незнакомая женщина, представилась соцработником и сказала тем спокойным деловым голосом, каким обычно говорят плохие новости: ваша мать, Зоя Павловна Дорохова, находится в геронтологическом интернате, состояние деменция, родственников в базе нет, нашли ваш номер через старые документы из поликлиники.
Гена тогда чуть не выронил телефон. Мать. Живая. Он же двадцать лет назад её похоронил в памяти и в душе. Когда ему было двадцать два, он уехал из деревни в город, устроился на завод слесарем и снял комнату в общежитии. А через полгода тётка Валя написала письмо: мать скончалась, похоронили на сельском кладбище рядом с отцом. Приезжать не надо, всё уже сделано. И он поверил, потому что зачем тётке врать.
Три дня он пил с соседом по комнате, потом вышел на работу и стал жить дальше. Не проверил, не поехал на могилу, поверил тётке на слово.
А мать была жива. Больше двадцати лет жила одна, сначала в деревне, потом перебралась в райцентр, работала уборщицей в школе, вышла на пенсию, болела, старела. Попала в интернат два года назад. Соседи нашли её в подъезде босую, в ночной рубашке, в январе. И всё это время он не знал, потому что не искал.
Гена поехал туда в тот же день. Длинный коридор с белыми стенами, запах каши и хлорки. Маленькая комната на двоих. У окна на кровати сидела старая женщина с седыми волосами, и тонкие пальцы теребили край одеяла.
Он сказал: мама, это я, Гена. Она посмотрела на него и улыбнулась вежливо, как чужому, как случайному гостю. Не узнала.
Алина, медсестра, вышла с ним в коридор, молодая, тёмные волосы до плеч, сильные цветочные духи. Объяснила спокойно: деменция прогрессирует, Зоя Павловна никого не узнаёт. Иногда называет чужие имена, иногда поёт песни из молодости. Но сына нет, не помнит.
С тех пор Гена ездил каждую пятницу. Садился рядом с матерью и держал её за руку, а она не узнавала. Иногда говорила: а вы кто, молодой человек? Иногда молчала и смотрела в окно. Один раз назвала его Витей, это её брат, который умер ещё в восьмидесятых.
Алина всегда встречала его у входа и провожала до палаты. Когда мать начинала нервничать, садилась рядом, брала Зою Павловну за руку, говорила ровным голосом. А Гена сидел и молчал.
Марине он ничего не сказал, и это мучило его каждый день. Как скажешь? Пятнадцать лет говорил жене, что мать умерла давно, а она жива, живёт в интернате и не помнит, что у неё есть сын. Стыдно. Но не за мать, а за себя, за то, что поверил тётке Вале и не проверил. За все эти годы, которые мать прожила одна.
Автобус остановился на семнадцатой. Гена встал и пошёл к выходу.
***
В пятницу Марина отпросилась с работы после обеда, села в машину и подъехала к заводу без десяти пять.
Гена вышел в пять пятнадцать, один, без портфеля. Огляделся по сторонам, поднял воротник и пошёл к автобусной остановке. Никакой машины, никакого такси, обычный городской автобус. Марина поехала следом, стараясь держаться на расстоянии.
Он вышел через полчаса на Восточной. Марина знала этот район, тихий, окраинный, с одинаковыми пятиэтажками и старой поликлиникой на углу. И ещё здесь было что-то, она вдруг вспомнила, интернат для пожилых, мимо которого она проезжала, когда возила документы в налоговую.
Гена шёл быстро, не оглядываясь, и завернул за угол. Марина припарковалась у магазина и пошла пешком.
Вывеска на трёхэтажном здании за невысоким забором: «Геронтологический центр». Гена поднялся по ступенькам и вошёл внутрь.
Марина стояла у крыльца и смотрела на вывеску, не ресторан, не квартира, не гостиница, а дом престарелых.
Она подождала пять минут, вошла и увидела на вахте пожилую женщину в синем халате.
– Вы к кому? – спросила она, подняв глаза от журнала.
– Мой муж только что зашёл. Высокий, в серой куртке, тёмные волосы.
– А, к Зое Павловне, наверное, – женщина кивнула и улыбнулась. – Третий этаж, двенадцатая палата. Он каждую пятницу к ней приходит, хороший мужчина. Она его не узнаёт, а он всё равно ездит.
– Зоя Павловна – это кто ему? – спросила Марина, хотя уже начинала догадываться.
– Мать его, кажется, или тётя, я точно не помню, но он каждую пятницу как штык.
Каждую пятницу. Не узнаёт. Марина поднялась по лестнице на третий этаж и прошла длинный коридор с белыми стенами. Пахло кашей и чем-то больничным, за одной из дверей тихо работал телевизор.
Дверь двенадцатой палаты была приоткрыта, и Марина остановилась. Гена сидел на стуле у кровати и держал за руку маленькую седую женщину, которая смотрела в потолок и шевелила губами, но слов не было слышно.
Рядом стояла девушка в белом халате, тёмные волосы до плеч. И духи, те самые, сладкие, цветочные, Марина почувствовала их ещё из коридора.
Девушка вдруг обернулась и увидела Марину, улыбнулась ей и вышла в коридор. Волна знакомых духов осталась в воздухе.
– Мама, это я, – сказал Гена негромко. – Это Гена, твой сын.
Старая женщина повернула голову и посмотрела на него долгим пустым взглядом. Потом улыбнулась вежливо, отстранённо, как улыбаются незнакомцам.
– А вы кто, молодой человек?
Гена вздохнул и погладил её руку.
– Никто, Зоя Павловна, просто зашёл вас проведать.
– Это хорошо, что зашли, а то ко мне редко ходят. Вот Витя иногда заглядывает, но нечасто.
Марина стояла в дверях, слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Вот оно что, четыре пятницы, духи медсестры, совещания, которых не было, Наташка из отдела кадров. Всё сложилось в одну секунду, и ей стало стыдно за каждое своё подозрение.
Гена вдруг обернулся и увидел её, лицо его дрогнуло, он отпустил руку матери и встал.
– Марин…
– Сиди, – сказала она тихо и шагнула в палату. – Сиди, Гена, я сейчас.
– Марин, я хотел сказать, но не знал как…
– Потом. Потом расскажешь. Сейчас сиди.
Гена опустился обратно на стул. Марина взяла второй от стены, поставила рядом и села. Зоя Павловна перевела взгляд на неё, и тонкие пальцы снова начали теребить одеяло.
– А вы тоже ко мне в гости?
– Тоже, – сказала Марина и взяла её за другую руку. – Если можно, Зоя Павловна.
– Можно, конечно, – ответила Зоя Павловна и вдруг улыбнулась совсем по-другому, тепло. – А как вас зовут?
– Марина.
– Красивое имя. А я вас где-то видела. Вы мне кого-то напоминаете.
Гена опустил голову, и плечи его дрогнули. Марина положила руку ему на спину и ничего не сказала, просто сидела рядом.
Алина заглянула в палату, увидела их и тихо прикрыла дверь. За окном темнело, и это была обычная пятница.
Марина потом думала, вот дурак, полгода один ездил, молчал, прятал, врал про лифт и Наташку. А ведь можно было просто сказать. Но это Гена, он и в любви-то признался только на третьем году, чего уж тут ждать. Теперь по пятницам они ездили вместе.