Глава 6
Через месяц после аварии Олю выписали домой. Не потому, что всё стало хорошо. До "хорошо" было ещё далеко. Просто больница перестала быть единственным местом, где её можно было держать под наблюдением. Перевязки теперь можно было делать по графику, часть процедур переносилась в амбулаторный режим, лекарства были расписаны по часам, а Илья Аркадьевич отдельно проговорил Нине Павловне и Сергею Михайловичу всё, что касалось ухода.
Выписка не была радостной. Никто не фотографировался на память, не обнимал врачей с улыбкой, не говорил бодрых слов про новый этап. Оля сидела в инвалидном кресле у выхода, в тонком светлом платке, закрывавшем волосы и часть лица, и смотрела прямо перед собой. Мимо ходили люди. Кто-то скользил по ней взглядом и тут же отводил глаза. Кто-то, наоборот, смотрел слишком долго. И в каждом таком взгляде ей мерещилось одно и то же: чужое любопытство.
– Машина подъехала, - сказала Марина, которая приехала помочь с выпиской.
– Какая?
– Не такси, не волнуйся. Роман прислал водителя своего знакомого. Нормального.
– Я теперь и этого боюсь, - тихо сказала Оля.
Нина Павловна тут же накрыла её ладонь своей.
– Всё хорошо, доченька. Мы рядом.
До дома ехали молча. Хабаровск за окном был всё тем же. Зелёным, просторным, живым, с машинами, спешащими людьми, остановками, рекламой, летним светом. Но Оля смотрела на город так, будто видела его из другой жизни. Всё осталось на месте. Только она больше не совпадала по своему внутреннему ощущению с этим миром.
Когда машина остановилась у её дома на Амурском бульваре, в груди у неё что-то неприятно сжалось.
Высотка стояла как всегда безупречная. Стекло, бетон, ровные линии, чистый холл, вежливый охранник, просторный лифт. Всё то, что раньше давало чувство силы. Сейчас это казалось декорацией к чужой, слишком благополучной истории.
Лидия Ивановна, консьержка, увидев Олю, вздрогнула, но тут же собралась.
– Ольга Сергеевна...
И замолчала.
Раньше сказала бы что-то о красоте, о платье, о том, что "снова вся сияете". Сейчас не сказала ничего. И это молчание больно ранило Олю.
– Здравствуйте, - ответила она.
Голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Как будто и он пока не вернулся домой вместе с ней.
В лифте Сергей Михайлович держал пакет с лекарствами, Нина Павловна сумку с документами и повязками, Марина - вещи из больницы. Оля стояла между ними, чувствуя себя гостьей в собственной жизни. Зеркальные стенки лифта она избегала взглядом. Даже после месяца лечения зеркало оставалось врагом.
Дверь квартиры открылась тяжело, будто и она за это время успела отвыкнуть от хозяйки.
Тишина первая встретила Олю.
Не больничная. Не ночная. Домашняя. Глухая, дорогая, идеально выстроенная тишина просторной квартиры, в которой всё на своих местах и никого нет. Белый диван, стеклянный стол, высокие вазы, книги, аккуратные коробки, ровные линии кухни, панорамные окна, за которыми лежал город и дальний блеск Амура.
Когда-то эта квартира казалась ей наградой. Пространством, которое она купила себе сама. Здесь пахло её духами, свечами с тонким древесным ароматом, свежим бельём и чистотой, за которую Оля платила домработнице. Здесь каждая вещь говорила: "Я смогла".
Сейчас всё это молчало.
– Может, сразу в спальню? - спросила Нина Павловна.
– Нет, - ответила Оля. - Я посижу здесь.
Она опустилась в кресло у окна, медленно, осторожно, будто тело всё ещё не верило, что может делать простые движения без помощи медсестры. Внизу тянулась улица. Машины ползли маленькими блестящими точками. Над рекой стоял белёсый свет.
– Вид красивый, - тихо сказала Марина и тут же пожалела о словах.
Оля посмотрела на неё.
– Раньше был красивый.
– А сейчас?
– Сейчас я просто смотрю.
Марина кивнула. Она привыкала к новой Оле быстро. Не спорить. Не бодрить. Не делать вид, будто всё наладилось.
Первые дни дома оказались тяжелее, чем в больнице. Там всё держалось на режиме, врачах, белых стенах и чужой уверенности. Дома от Оли будто ждали, что она снова станет собой. Хотя никто этого прямо не говорил. Это ожидание рождалось само, из мебели, вида из окна, привычных вещей, кофемашины на кухне, гардеробной с платьями, косметики, туфель, фотографий в рамках.
В спальне на дверце шкафа всё ещё висело то самое платье, которое она примеряла перед свадьбой Жанны. Нина Павловна хотела убрать его сразу, но Оля не позволила.
– Пусть висит.
– Зачем?
– Чтобы я понимала, где именно всё закончилось.
Мать не стала спорить. Только отвернулась, чтобы дочь не увидела её глаз.
Илья Аркадьевич приехал на следующий день. Не как гость. Как врач. С папкой, перчатками, спокойным лицом и тем самым чувством порядка, которое входило в дом вместе с ним и не давало всему окончательно развалиться.
– Как перенесли дорогу?
– Доехала. Уже достижение.
– Головокружение было?
– Немного.
– Сон?
– Плохо.
– Аппетит?
– Не хочу есть.
Он записывал коротко, по делу. Осмотрел лицо, сменил часть повязки, уточнил ощущения, попросил придерживаться режима питья. Всё это происходило в гостиной, при дневном свете, и от этого Оле было особенно не по себе. Больница всё же отделяла лечение от жизни. А теперь лечение вошло в её красивую квартиру, село у её окна и открыло папку на её стеклянном столе.
– В спальне зеркало большое, - сказала она вдруг. - Я закрыла его пледом.
– Правильно.
– Надолго?
– Пока сами не захотите открыть.
– А если не захочу вообще?
– Значит, будем идти медленнее.
Она посмотрела на него исподлобья.
– Вы всегда говорите так спокойно?
– Почти всегда.
– Раздражает.
– Знаю.
И Оля неожиданно почувствовала, что от этого спокойствия уже не злится. Наоборот. Ждёт его. Как ждут человека, рядом с которым можно не держать лицо.
После перевязки он не ушёл сразу. Сергей Михайлович позвал его на кухню выпить чаю. Илья Аркадьевич сначала отказался, потом всё же согласился. На кухне было теснее, теплее, живее, чем в огромной гостиной. Нина Павловна нарезала сыр, хотя никто толком не хотел есть, отец ставил чашки, Марина уже ушла по делам салонов, и в какой-то момент Оля поймала себя на странном ощущении: в квартире, где раньше чаще звучали звонки подруг и музыка из колонки, теперь сидят родители и врач. И именно с ними ей так комфортно.
– Салонами пока занимается Марина? - спросил Илья Аркадьевич, не как человек из праздного разговора, а как тот, кто знает, что для пациента важно всё, на чём держалась прежняя жизнь.
– Да, - ответила Оля. - И Роман.
– Это хорошо.
– Хорошо то, что они есть.
– И это тоже.
Сергей Михайлович поставил перед врачом чашку.
– Доктор, вы не стесняйтесь. Если что надо по Оле, вы прямо говорите.
– Я и так говорю прямо.
– Это да, - неожиданно усмехнулся отец. - За это спасибо.
Нина Павловна посмотрела на них обоих и впервые за долгое время чуть расслабилась. Мужчины, которые не умеют много говорить, часто лучше понимают друг друга именно в таких коротких фразах.
Оля почти не выходила из квартиры. Первый раз она решилась выйти только через неделю после выписки, и то поздно вечером, когда во дворе было меньше людей. Спустилась с матерью к машине, чтобы просто посидеть несколько минут на воздухе. Но едва из соседнего подъезда вышла молодая пара, Оля сразу натянула платок сильнее и отвернулась.
– Пошли обратно.
– Они на тебя даже не смотрят, - осторожно сказала мать.
– Мне всё равно кажется, что смотрят.
Это было правдой. После травмы человеку для дискомфорта и не нужно реального взгляда. Достаточно ощущения.
Дома становилось тяжело ещё и потому, что телефон снова ожил.
Сначала написала Кристина.
"Олечка, как ты? Я всё думала о тебе, но боялась тревожить".
Оля прочитала и отложила телефон.
Через час пришло от Ларисы.
"Слышала, что ты уже дома. Могу приехать с фруктами".
Фрукты.
Оля показала сообщение матери и впервые за долгое время засмеялась по-настоящему. Смех получился жёстким.
– Видишь? Фрукты. Месяц молчания, и теперь фрукты.
Нина Павловна поджала губы.
– Не отвечай.
– Конечно, не отвечу.
Но сообщения не прекращались. Алёна написала длиннее всех:
"Оль, прости, что не была рядом. У меня самой был тяжёлый период, я не знала, как тебе показаться, в каком ты состоянии. Я очень переживала".
Оля перечитала дважды.
Потом тихо сказала:
– Все переживали. Только почему-то не ногами.
С каждым таким сообщением ей становилось уже не больнее. Просто понятнее что к чему. Словно внутри исчезал последний туман.
На работе всё тоже менялось. Марина звонила почти каждый день и коротко докладывала обстановку. Кто-то держится. Кто-то пытается прощупать слабое место. Один поставщик решил изменить условия. Две клиентки спросили, вернётся ли "та самая Оля". Один мастер уволился неожиданно. А вот Алина из второго салона осталась сверхурочно, чтобы не бросать запись. Галина Ивановна собрала все отчёты так, чтобы Оле было легче смотреть. Роман жёстко осадил партнёра, который решил поиграть в давление.
– Я думала, бизнес рушится, если один человек выпадает, - сказала как-то Оля по телефону Марине.
– Плохой рушится. Твой пока держится.
– Потому что я хорошо построила?
– Потому что в команде есть преданные люди.
Эти слова ещё долго крутились у неё в голове.
Однажды вечером Илья Аркадьевич задержался дольше обычного. Перевязка была непростой, Оля устала, Нина Павловна пошла ставить чайник, отец уехал за лекарствами. В гостиной стемнело, город за окном зажёгся огнями, и на стекле появилось слабое отражение комнаты.
Оля заметила его первой и тут же напряглась.
– Не включайте верхний свет.
– Почему?
– Там отражается.
Он понял сразу. Подошёл и чуть сдвинул штору так, чтобы стекло перестало зеркалить.
– Так лучше?
– Да.
Повисла тишина.
– Вы, наверное, думаете, что я стала жалкой, - сказала она вдруг.
– Нет.
– Все зависело от внешности. Работа, окружение, мужчины, уверенность. Всё.
– Не всё.
– Почему вы всё время спорите?
– Потому что вы всё время пытаетесь свести себя к одному пункту.
Она устало закрыла глаза.
– А к чему ещё мне себя сводить? Я даже выйти из квартиры нормально не могу.
– Пока.
– Это слово у вас любимое?
– Одно из.
Оля чуть повернула голову в его сторону.
– А у вас есть кто-нибудь?
– В каком смысле?
– Кто ждёт дома. Жена, женщина, дети.
Он помолчал.
– Нет.
– Совсем никого?
– Есть работа. Мать в другом городе. Несколько старых друзей, которых я вижу редко. Этого достаточно.
– Звучит одиноко.
– Иногда.
– И вас это устраивает?
– Не всегда.
Он ответил слишком быстро и откровенно. И от этого у Оли что-то дрогнуло внутри.
– Меня раньше одиночество устраивало полностью, - сказала она тихо. - Мне казалось, если есть деньги, свобода, планы, красивые люди вокруг, то это и есть нормальная жизнь.
– А сейчас?
– Сейчас я не знаю, что такое нормальная жизнь.
Он посмотрел на неё тем спокойным, внимательным взглядом, от которого ей становилось и тревожно, и легче одновременно.
– Узнаете заново.
На кухне закипел чайник. Нина Павловна позвала ужинать. Разговор оборвался, но не закончился. Такие разговоры вообще не заканчиваются сразу. Они остаются в воздухе, в памяти, в паузах между словами.
Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, Оля подошла к окну одна. Осторожно, медленно, придерживаясь за спинку кресла. Внизу горел Хабаровск. Амур лежал тёмной полосой, и только вдалеке вода ловила редкий свет.
Раньше этот вид напоминал ей о победе.
Теперь о высоте, с которой хорошо видно одно: рядом остаются не те, кто громче всех восхищался.
На следующий день под дверью квартиры нашли большой букет и записку без подписи: "Скорейшего восстановления".
Оля посмотрела на цветы, потом на мать.
– Не заноси.
– Почему?
– Потому что поздние букеты пахнут хуже честного отсутствия.