Август сжимал Суерку в тугой, золотистый кулак. Воздух стал прозрачным и звонким, по утрам на траве уже лежала холодная роса, а листья на берёзах только-только тронулись первой, едва уловимой позолотой. Лето перестало быть бесконечным. Оно стало драгоценным и хрупким, как последний леденец в коробке.
Мы сидели на брёвнах у магазина, жевали калачики - созревшие семена манжетки и молча смотрели, как над полем садится огромное, медное солнце. Такое солнце бывает только в конце августа — не палящее, а ласковое, прощальное. В этой тишине Оксана, глядя куда-то в сторону своего дома, вдруг сказала негромко, как будто сообщая прогноз погоды:
— Коля уезжает. Послезавтра.
Мир на секунду замер. Калачик застрял у меня в горле. Я сглотнула, но комок остался — холодный и тяжёлый.
— Как… послезавтра? — выдавила я. — Ещё же до сентября далеко.
— Его мама телеграмму нам прислала, — Оксана покрутила в пальцах калачик. — Говорит, надо готовиться к школе. Он утром на автобусе в Упорово поедет, а там в Зоводоуковск и на поезде в Тюмень.
— Навсегда? — пискнула Светка, которая тоже примкнула к нашей вечерней посиделке.
— Ну, навсегда-то нет, — пожала плечами Оксана. — Конечно, нет. На каникулы, наверное, будет приезжать. Но… не скоро.
Наташка и Рита переглянулись, потом посмотрели на меня. Я сидела, уставившись в пыльную землю, чувствуя, как внутри всё опустошается и холодеет. Послезавтра. Всего два дня. И всё кончится. Кончатся наши совместные поиски кладов, смешные полёты с сарая, молчаливое сидение под стогом, когда его рука лежала на моей. Его спокойный голос, его «небесные» глаза, которые уже были такими родными, его улыбка, редкая и от этого такая ценная. Всё это уедет на автобусе по пыльной дороге и растворится там, в большом городе с асфальтом и толстыми книгами.
— Оль… — тихо начала Наташка.
— Он мне нравится, — выпалила я вдруг, не поднимая головы. Сказала это в землю, в пыль, но все услышали. — Очень. Вот так вот. И теперь он уезжает.
Признание, вырвавшееся наружу, не принесло облегчения. Стало только больнее. Я чувствовала, как по щекам предательски ползут горячие, солёные капли, и я вытерла их кулаком.
— Ну вот, распустила нюни, — сказала Оксана, но в её голосе не было насмешки. Она обняла меня за плечи. — Все мы это давно поняли. И он… он, кажется, тоже.
— Да? – с надеждой вскинула я глаза. Но потом вспомнила… — Какой толк-то? — всхлипнула я. — Уезжает же.
Воцарилась тишина, нарушаемая только вечерним стрекотанием кузнечиков. Потом Рита, наша главная теоретик по части книжных романов, решительно подняла голову.
— Два дня — это целых сорок восемь часов. За это время можно успеть… всё.
— Что «всё»? — с надеждой, которой сама не верила, посмотрела на неё я.
— Ну, не «всё» всё, — поправилась Рита. — Но можно дать ему понять. Чтобы он уехал и… думал о тебе. Чтобы помнил.
— А как? — спросила Светка, раскрыв рот.
Наташка, у которой уже горели глаза от азарта новой, отчаянной затеи, хлопнула в ладоши.
— Девочки! Я знаю! Нам нужно из Ольки сделать принцессу!
— Чего?! — я аж подпрыгнула.
— Красивую принцессу! — твёрдо повторила Наташка. — Чтобы он увидел тебя не сопливой девчонкой с косичками, а… почти девушкой. Загадочной. Чтобы у него сердце ёкнуло! Мы же всё равно ничего не теряем. Он уезжает - так пусть уезжает с нашей Олькой в сердце!
Идея была настолько безумной, настолько не соответствующей нашему деревенскому быту и моим загорелым щекам в веснушках, что… она сработала. Отчаяние сменилось лихорадочным энтузиазмом. Мы были детьми и верили в магию последнего шанса.
Мы с девчонками пошли домой к Наташке. Тут-то и достала она свои сокровища – настоящую взрослую косметику! Черный подводочный карандаш, розовую помаду, тушь «Тюфу-тьфу» и целый набор разноцветных теней для век. Мама Наташи была в огороде, папа — в гараже. У нас был час, не больше.
Преподавательский состав был собран. Наташка, как самая красивая, отвечала за внешность. Рита, как самая начитанная, — за теорию и диалоги. Оксана, как самая решительная, — за общую организацию и моральную поддержку.
— Первое, — начала Наташка с важностью косметолога высшего класса, усаживая меня перед зеркалом на комоде. — Губы. У тебя они… ничего такие. Но бледные. Их нужно подчеркнуть.
Она вытащила из коробки помаду с лёгким розовым оттенком и запахом ванили.
— Это ж мамина! — испуганно прошептала Оксана.
— Она не заметит, мы же чуть-чуть! — Наташка уже с торжественным видом начала водить блестящей палочкой по моим губам. Ощущение было странным, скользким и липким. В зеркале на меня смотрела какая-то незнакомка с нелепо ярким, блестящим ртом.
— А не сильно ярко? — спросила я, скривившись.
— В самый раз! Тайная страсть! — заверила Наташка. — Теперь глаза. Немного туши не повредит. И тени.
Она, не давая мне опомниться, намазала мне веки зелеными тенями и сделала несколько слоёв туши. Из зеркала на меня смотрела… не я. Какая-то странная девочка, больше похожая на куклу.
Девочки ахнули в восхищении. И я успокоилась. Значит, получилось!
Наступила поры лекции от Риты.
— Взгляд должен быть… загадочным. Не прямым, а как бы из-под ресниц.
— Как это? — я попыталась скосить глаза, чтобы смотреть искоса.
— Не косить! — зашикала Рита. — Ты должна опустить ресницы, потом медленно поднять… и встретиться с его взглядом. И тут же опустить. Будто смутилась. Это называется «строить глазки». Против такого, говорят, никто не устоит.
Я тренировалась перед зеркалом. Получалось то, как будто у меня что-то попало в глаз, или я внезапно вспомнила про невыученные уроки.
— Нет, не так - с чувством! — командовала Рита. — Представь, что он тебе только что сказал что-то очень важное. И ты не знаешь, как реагировать. Ты смущаешься. Вот!
Мне удалось изобразить что-то отдалённо похожее на «смущение», больше смахивающее на приступ изжоги.
— Теперь осанка! — подключилась Оксана. — Не горбаться! Плечи назад, грудь вперёд! Иди так, будто несешь на голове книгу!
Я вспомнила свои занятия по грации перед конкурсом «Мисс лагерь», попыталась выпрямиться и прошлась по комнате. Вышло, как у гуся на прогулке — важно, но нелепо.
— И последнее, — Наташка снова подошла ко мне с помадой. — Точка на лбу. Индийская красавица.
— Наташка! — засмеялись мы все. Это было уже слишком.
— Ладно, ладно, шучу, — сдалась она. — Всё, курс молодого бойца пройден. Теперь — практика.
Объектом для практических занятий, конечно же, был выбран Коля. Мы разработали хитрый план: я «случайно» встречу его на улице, когда он будет идти от колонки с ведром воды. Идеальная ситуация: он занят, его руки заняты, сбежать он не успеет.
Я вышла на улицу, чувствуя себя диверсантом, засланным во вражеский лагерь. Губы мои невыносимо пахли ванилью, глаза слипались от туши. Я пыталась идти «грудь вперёд, плечи назад», отчего спина немела. Сердце колотилось так, будто я бежала стометровку. Из-за угла дома Наташки уже выглядывали три пары глаз моих «наводчиц».
И вот Коля показался. Шёл не спеша, в одной руке ведро, слегка покачивающееся. Солнце освещало его профиль, и на секунду мне снова захотелось просто смотреть на него, как всегда, без всей этой дурацкой помады и «загадочных взглядов». Но было поздно. Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и вышла ему навстречу, стараясь идти плавно и таинственно.
Он заметил меня, кивнул коротко, как обычно.
— Привет, — сказала я, и мой голос прозвучал каким-то неестественно высоким.
— Привет, — ответил он, замедляя шаг. Его взгляд скользнул по моему лицу, и я увидела, как его брови чуть приподнялись. Он УВИДЕЛ. Увидел мой боевой раскрас, эти дурацкие, блестящие губы и кукольные глаза. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.
Пора! Пора применять технику. Я опустила глаза, как учила Ритка, задержала их так на три секунды (раз-два-три!), а потом медленно, томно подняла, чтобы встретиться с его взглядом «из-под ресниц». Получилось, я это чувствовала, ужасно. Я не то чтобы подняла ресницы, я скорее закатила глаза, как бы проверяя, не пошёл ли дождь. И, встретившись с его слегка озадаченным взглядом. Я резко отвела взгляд в сторону, как пойманный на месте преступления вор.
— Ты… ты хорошо выглядишь, — выдавила я из себя вторую часть заготовленной фразы, которую сочинила Рита.
— Спасибо, — сказал он. Потом, после небольшой паузы, добавил: — Ты тоже. Твои губы… они такие блестящие. Это что-то новое?
В его голосе не было насмешки. Было искреннее, неподдельное любопытство, как к новому виду жука.
— Это… помада, — честно призналась я, чувствуя, что весь мой «соблазн» тает, как мороженое на солнце. — Наташка дала.
— А, — кивнул он, как будто это было самое естественное объяснение в мире. — Пахнет ванилью.
Мы стояли посреди улицы в неловком молчании. Он с ведром, я с идиотски накрашенными губами и желанием провалиться сквозь землю. Вся моя загадочность испарилась, оставив только жгучее чувство стыда и глупости.
— Мне… надо воду нести, — наконец сказал он, указывая на ведро. — А то тётя Люба ждёт.
— Да, конечно! — поспешно согласилась я. — Иди. До… до завтра.
— До завтра, — он кивнул, ещё раз одарил меня изучающим взглядом, и пошёл дальше.
Я стояла и смотрела ему вслед. «Урок соблазнения» провалился с треском. Я не была загадочной красавицей. Я была Олькой, которая накрасила губы маминой помадой и строила рожи, пытаясь «строить глазки». И самое удивительное — от этого мне стало не горько, а… смешно.
Из-за угла высыпали мои подружки.
— Ну что? Ну что?! — зашептала Наташка. — Видел? Смутился?
— Он сказал, что у меня губы блестящие и пахнут ванилью, — сообщила я и фыркнула. Потом рассмеялась. И они, глядя на моё размазанное от смеха лицо, рассмеялись тоже.
— Полный провал, — констатировала Рита, но смеялась громче всех.
— Зато попробовали! — сказала Оксана, обнимая меня. — Теперь он точно запомнит тебя не такой, как все.
— Да, — выдохнула я, вытирая слёзы смеха и попутно смазывая помаду по всему лицу. — Запомнит как дуру с ванильными губами. Идеально.
Мы пошли назад, к моему дому, чтобы успеть стереть все следы «соблазнительного макияжа» до прихода мамы. Я шла и думала, что, может, оно и к лучшему. Может, не нужно было быть загадочной. Может, он и так меня запомнил. Ту, которая убегала от кабана и смеялась на купалке. Ту, которая ползала по лесу в поисках клада и нашла письма. Ту, которая «летала» с фанерой и простынёй. Ольку. Простую, смешную, неуклюжую и настоящую. И если это так, то пусть он увозит с собой в город именно эту картинку. Пусть. Это честно.
А завтра… Завтра будет последний день. И я решила для себя: не буду больше ничего изображать. Буду просто собой. Даже если это значит просто молча проводить его до автобуса и махнуть рукой вслед. Это будет по-нашему. Без ванильной помады и загадочных взглядов. Только так, как есть.
***
Последнее утро. Оно не наступило внезапно — мы ждали его всей кожей, каждым вздохом прозрачного, уже по-осеннему холодного воздуха. Но когда оно пришло, оказалось, что к нему всё равно нельзя подготовиться.
Мы всей бандой собрались у дома тёти Любы. Даже Светка пришла, с серьёзным, важным лицом. Коля вышел на крыльцо со своим кожаным чемоданом. Он был снова одет «по-городскому»: клетчатая рубашка, но на ногах — уже потрёпанные кеды, в которых он бегал за мячом и ползал по ромашковому полю. Этот контраст почему-то запомнился сильнее всего.
Стоя на автобусной остановке, Тётя Люба суетилась, давая последние наказы: «Передавай маме привет, не теряй билет, отправь телеграмму, как доедешь…». Мы стояли в сторонке, молчаливой кучкой. Все понимали значимость момента. Это было не просто «один парень уезжает». Это был отлёт от нас самой настоящей, хоть и маленькой, частицы другого мира — мира, который был одновременно загадочным и теперь таким родным.
Коля попрощался с Оксаной, обнял её, потом пожал руку Наташке, Рите, потрепал за хвостик Светку. Потом подошёл ко мне. В глазах у него была та же лёгкая неуверенность, что и у меня внутри.
— Ну… пока, Оля, — сказал он.
— Пока, Коля, — выдавила я, чувствуя, как подступает предательский ком к горлу. Вот и всё? «Пока»? После всего?
И тут он, чуть смущаясь, снял с плеча свой потертый рюкзак, в котором летом были фонарик и шнур для нашего «дельтаплана». Он раскрыл его, порылся внутри и достал… не открытку с нарядным видом Тюмени, как я почему-то ожидала, а простую школьную тетрадь в картонной обложке. Она была потрёпана по углам, заляпана чернильными отпечатками пальцев, а на обложке было выведено: «Стихи. 1990 г.»
Я взяла её в руки, не понимая.
— Это… — он замолчал, покраснел до корней волос. — Это мои стихи. Там… не очень, конечно. Но я подумал… может, будет интересно. Чтобы ты помнила.
Я смотрела то на тетрадь, то на него. Коля поэт? «Ботаник с чемоданом», который на самом деле был не только строителем, натуралистом и спасателем, но и поэтом. Это открытие перевернуло всё в моей голове. Внезапно я поняла, откуда в нём эта тихая созерцательность, этот внимательный взгляд на облака и на воду. Он не просто смотрел. Он искал слова.
— Спасибо, — прошептала я, прижимая тетрадь к груди. Бумага была тёплой от его рюкзака. — Я… я обязательно прочитаю.
Он стоял, сжав руки за спиной, и вдруг решился. Быстро, почти неловко, он наклонился и чмокнул меня в щёку. Прикосновение было лёгким, сухим, стремительным, как касание бабочки. Оно длилось меньше секунды, но я почувствовала на коже жар, который разлился по всему лицу.
— Обещай, что напишешь, — тихо сказала он, не отводя от меня глаз.
— Обещаю, — так же тихо ответила я.
— И я… я, может, на зимние каникулы приеду. Если тётя Люба не против.
— Приезжай, — выдохнула я и, набравшись смелости, подняла на него глаза. — Мы тебе… мы тебе горку во дворе зальём. На санках кататься.
Он улыбнулся своей редкой, открытой улыбкой, от которой у меня защемило сердце.
— Договорились.
К остановке, поднимая облако пыли, подкатил старенький ПАЗик — наш районный автобус, который ходил два раза в неделю из Суерки в Упорово. Двери со скрипом открылись.
Настал последний миг. Коля подхватил чемодан, ещё раз обнял тётю Любу, кивнул нам всем. Его взгляд на секунду задержался на мне, полный чего-то такого, что не выразить словами. Потом он развернулся и шагнул в тёмный проём автобуса. Двери захлопнулись с тяжким вздохом.
Автобус, пофыркивая, тронулся с места, медленно набирая скорость по пыльной улице Суерки. Мы бежали за ним сначала быстрым шагом, потом трусцой, махая руками. В одном из задних окон мелькнуло лицо Коли. Он тоже махал. Потом автобус сделал поворот на выезд из села, и его заслонили кусты сирени.
Мы долго бежали за автобусом, а потом остановились, запыхавшиеся. Коля уехал. Первая любовь уезжала в большой, чужой город, увозя с собой запах земляники и ромашки, память о наших общих провалах и победах и оставила тетрадь со стихами, которую я сжимала в потных ладонях.
Подруги что-то говорили мне, обнимали, пытались шутить. Но я их почти не слышала. Я стояла на дороге, смотрела на пустую, белую от пыли дорогу и чувствовала странную, новую смесь эмоций. Грусть — да, густая, как кисель. Она была о самом лете, которое заканчивалось. О конце этой вольной, долгой, пахнущей сеном и речкой поры. О том, что завтра уже не будет этих долгих дней, полных только нами.
Но под этой грустью было другое чувство. Светлое и тихое, как тот луч, что пробился к нам под стог после грозы. Коля подарил мне свои стихи. Свои самые настоящие, никем не виданные мысли. Он поцеловал в щёку. Он обещал писать. И он обещал вернуться. Это значило, что я ему небезразлична. Не как «одна из девчонок», а как Оля.
И ещё было понимание. Огромное, как само небо над головой. Мир не заканчивался за околицей Суерки. Он был огромным. И в том, большом мире, жил человек, который теперь знал про наше село, про наше озеро, про наш старый сарай для полётов. Между нами протянулась тонкая, невидимая нить — из писем, которые он обещал писать, из воспоминаний, которые мы оба будем хранить в памяти. Моё лето, моё детство отныне было связано с чем-то большим. С другим городом, с другой жизнью. И от этого моя собственная жизнь казалась вдруг больше и значительнее.
— Оль, пошли, — тихо сказала Наташка, беря меня под руку. — Холодно уже.
Я кивнула. Мы побрели обратно по улице. Дома, в своей комнате, я присела на кровать, всё ещё не выпуская тетрадь из рук. Потом, осторожно, как святыню, открыла её на первой странице.
Почерк был аккуратным, но живым, не таким каллиграфическим, как в школьных тетрадях. Стихи были о разном. О городе, о дожде за окном, о звездах, которых не видно из-за фонарей. А потом я нашла те, что были написаны уже здесь. «С поля ромашкового ветер…», «Старый сарай. Детский смех. Фанера, ставшая крылом…». И одно, короткое, без названия, в самом конце:
Ты смеёшься громко, падая в сено,
Не боишься чудовищ, грозы и царапин.
В этом мире, странном и несовершенном,
Ты — как луч света в потёртом кармане.
Я читала и чувствовала, как слёзы наконец находят выход. Они текли не от горькой печали, а от этой щемящей, горько-сладкой нежности. Коля меня видел. Он запоминал. Он искал для этого слова.
Я закрыла тетрадь, прижала её ладонями к груди и подошла к окну. Небо было бесконечно высоким и чистым. Где-то там летели журавлиные клинья, унося с собой тепло. Но мне не было холодно. Внутри горел маленький, упрямый огонёк, который Коля когда-то заметил. Где-то далеко, за лесами и полями, автобус вез его к поезду, к городу, где его ждали свои заботы, свои книги, своя жизнь. Но здесь, у меня в руках, оставалась частичка его души. И обещание.
***
«Буквы разные писать тонким перышком в тетрадь учат в школе, учат в школе, учат в школе!»
Я бежала, и эта песенка выскакивала из меня сама собой, под ритм стучащих по пыльной дороге новеньких туфелек. Не петь её в такой день было просто невозможно. Это был гимн к самому важному утреннику в году. 1 сентября!
Ещё не настоящая школа с уроками и контрольными. Ещё не звонки, гомон классов и скучные параграфы. Сейчас был Праздник. Встреча. Я бежала навстречу друзьям, которых не видела целых два дня — казалось, целую вечность, ведь вчера и позавчера мы судорожно готовились: утюжили фартучки, пришивали белоснежные воротнички к школьной форме, разбирали новенькие тетради и ручки. Я бежала, и рядом, подпрыгивая, чтобы поспеть, семенила такая же нарядная и сияющая Светка. Она шла уже в третий класс, а я… я была теперь почти взрослая. Начальная школа — это вчерашний день. Теперь я в пятом классе, в старшем звене. Это звучало солидно и немного страшно, как название далёкой, неизведанной страны.
И в этом беге, в этом сладком предвкушении, песенка про «тонкое перышко» звенела не просто так. Она была про нашу бабушку Надю.
Надежда Антоновна Усачёва, папина мама, а для всех в Суерке — просто Учительница с большой буквы. Она отдала школе больше тридцати лет, выучила буквально полсела, а выйдя на пенсию, без раздумий направила весь свой нерастраченный педагогический пыл на меня и Светку. С четырёх лет я знала, что палочки в прописях должны быть ровными, а буквы — укладываться в строчку. Она не мучила меня, нет. Она просто не допускала и мысли, что может быть иначе. Учиться было так же естественно, как дышать. Фраза «Учиться, учиться и учиться!», которая висела в каждом классе и которую мы все механически заучивали, в устах бабушки Нади звучала не лозунгом, а самой что ни на есть житейской мудростью, законом природы. Она буквально вдолбила её мне в голову, да так, что выбраться оттуда у неё шансов не было.
Глядя на неё — всегда собранную, спокойную, с твёрдым, но добрым взглядом из-под очков, — я лет в семь уже точно знала, кем буду. Я не просто хотела стать учительницей. Я знала, что буду учить. Может, не детей в школе, но кого-то — точно. Передавать знания, как она, — это казалось мне занятием таким же важным и почётным, как, не знаю, полёт в космос.
В деревне учителя, и правда, были на особенном счету. Это был не просто уважаемый человек. Это была почти сакральная фигура, существующая где-то между местной властью и… ну, не богом, конечно, но кем-то очень уж недосягаемым. Дети боялись учителей пуще огня и уважали их как-то по-отдельному, не так, как родителей. Помню, как в прошлом году мы с Наташкой и Риткой, валяясь на сене, рассуждали о школьной жизни. И Рита, самая логичная, с полной серьёзностью заявила:
— А вы не думали, что учителя, наверное… ну, в туалет-то не ходят? Раз они всегда в классе?
Мы тогда с Наташкой покатились со смеху, но в её словах была горькая правда детского восприятия. Учитель был авторитетом, строгим голосом у доски, красной ручкой в тетради. Он не был человеком из плоти и крови, который может устать, заснуть над тетрадками или, прости господи, поссориться с мужем.
Мне это всегда казалось диким и смешным. Потому что моя бабушка Надя и дед Михаил — учителя. И я-то знала прекрасно, что они самые обыкновенные люди. Бабушка, бывало, ворчала на непослушную сметану, которую никак не могла взбить в масло. Дед Михаил мог часами сидеть на крыльце, курить свою самокрутку и молча смотреть на закат, и в его глазах тогда была какая-то далёкая, совсем не учительская грусть. Но при этом они были… оооочень умные. Это чувствовалось во всём: в том, как они говорили, как смотрели, как отвечали на вопросы.
Особенно дед. Если бабушка была царицей букв и цифр, то дед Михаил — волшебником мира. Учитель географии. Он и сейчас проводил уроки в нашей школе, хоть давно был на пенсии. Его домашняя библиотека была для меня храмом. Два огромных шкафа, до самого потолка, набитые не просто книжками, а Книгами: толстенные, в тёмных переплётах, с золотыми буквами на корешках — научные труды, политические обзоры, атласы. А на отдельной полке, на самом виду, лежали журналы: «Наука и жизнь» с загадочными чертежами, «Юный натуралист» с фотографиями удивительных жуков и птиц. Я зачитывала их до дыр, до состояния мягкой тряпочки.
А мои вопросы?! Почему трава зелёная? Почему небо голубое? Почему зимой снег, а летом дождь? На миллион моих «почему» у деда всегда находился ответ. Дед Михаил не отмахивался, не говорил «вырастешь — узнаешь». Он сажал меня рядом, брал карандаш и листок бумаги и рисовал схемы: хлорофилл, спектр солнечного света, круговорот воды в природе.
А когда я чуть подросла, он начал просвещать меня и в других вопросах. «Видишь, Олюшка, страна наша большая, как хозяйство. Нужно всё учитывать, планировать…» — и он рассказывал про экономику, про пятилетки, про политику, конечно, в рамках строго дозволенного, но для меня это было откровением. Со мной разговаривали как со взрослой. Вернее, как с человеком, который хочет знать.
Мои подруги мне отчаянно завидовали. Они думали, что с такими бабушкой и дедом учёба — это легкотня. «Наверное, они тебе все домашку делают!» — вздыхала Наташка, корпя над сложными задачами.
«Ага, щас!» — мысленно фыркала я. Они и представить не могли, какая это каторга — быть внучкой двух учителей. Бабушка Надя гоняла меня с домашними заданиями так, будто от этого зависела судьба вселенной. Черновик. Чистовик. Переписать, потому что в слове «корова» хвостик у «а» съехал. Решить задачу тремя способами. Выучить стихотворение не только наизусть, но и «с чувством, с толком, с расстановкой». Это был её профессиональный долг и дело семейной чести. Позор, немыслимый позор, если внучка учителей будет учиться не на пятёрки! До пятого класса в моём дневнике не было ни одной тройки. Это был негласный, но железный закон.
И мне приходилось соответствовать. Иногда до слёз, до злости на эти вечные переписывания. Но зато теперь, идя в школу с этим новым, почти взрослым статусом пятиклассницы, я чувствовала не страх, а скорее уверенность. Бабушкин «армейский» подход дал свои плоды. Я была готова.
Мы с сестрой добежали до школьного двора, и меня окутала знакомая, праздничная суматоха. Всюду белые банты, как стайки вспугнутых бабочек, огромные букеты из астр и гладиолусов, взволнованные голоса мам, строгие лица учителей, старающиеся сохранять торжественность. Я увидела Наташку, Оксану, Риту. Мы бросились друг к другу с визгами, забыв на секунду про «взрослость», рассматривая друг у друга букеты и новые фартуки. Светка уже примкнула к своей, третьеклассной, стайке.
Прозвенел первый, самый долгожданный звонок. Мы выстроились в школьном дворе на линейку. Нас, пятиклашек, поставили уже не в самом начале, а чуть поодаль, почти рядом с «совсем большими» семи- и восьмиклассниками. Я стояла, выпрямив спину, ловя на себе взгляд бабушки Нади, которая, как всегда, была в центре событий, помогая директору. Она кивнула мне едва заметно, и в её взгляде я прочла то, знакомое сочетание строгости и одобрения: «Всё в порядке, комиссарша. Держись».
И пока директор говорил речь о новых горизонтах, а первоклашки робко жались к мамам, я смотрела на старое, доброе здание школы, на выцветшие от солнца лозунги, на знакомые лица учителей. Я думала о тетради со стихами Коли, которая лежала дома, под подушкой. Он сейчас, наверное, тоже на линейке, но в огромной городской школе, где никто не знает про наше озеро и ромашковое поле. Мысль была и грустной, и нежной одновременно.
И когда десятиклассник Витька, наш вожатый в летнем лагере, нес на плече маленькую первоклашку с золотым колокольчиком, я почувствовала себя не просто ученицей. А наследницей. Хранительницей чего-то важного. Той тонкой, но прочной нити, что тянулась от бабушкиного «тонкого перышка» через все эти годы, через все эти «почему» к деду, через гору прочитанных книг — ко мне. И дальше, в будущее, которое пока было таким туманным, но уже твёрдо обещало одно: учить. Учиться, чтобы учить других!
Лето кончилось. Но это было не конец. Это была всего лишь смена декораций. А главное действие — познание этого огромного, удивительного мира — только начиналось. И у меня для этого был самый лучший в мире стартовый капитал: любовь к знанию, вбитая накрепко, как гвоздь в стену, двумя седыми учителями из глухого сибирского села Суерка.
***
После линейки, под звонкий, ещё летящий по коридорам смех и топот, наш пятый класс вошел в свой кабинет. Это был уже не наш уютный, с игрушками и азбукой над доской, класс начальной школы. Здесь всё было серьёзнее. Высокие потолки, портреты Ломоносова и Пушкина по стенам, длинные ряды парт, тёмных, исчерченных поколениями учеников, и огромная, зелёная, отливающая матовым блеском классная доска. Воздух пах свежей краской, нашими огромными букетами и чем-то новым, взрослым — тревожным и манящим одновременно.
Нашей новой классной руководительницей оказалась Алла Сергеевна, учительница русского языка и литературы. Мы её знали и раньше — строгая, всегда в безупречно отутюженном костюме, с высокой, тугой прической, из которой не выбивалась ни одна волосинка. Она вошла, и в классе моментально стихло. Её взгляд, острый, как булавка, обвел нас, будто проверяя на прочность.
— Здравствуйте, пятиклассники, — сказала она, и её голос, чёткий, дикторский, не оставлял сомнений, что детство для нас закончилось. — Садитесь. Сегодня, как и во всей нашей огромной стране, у нас Урок Мира. Но прежде чем мы начнём, я хочу кое-что прояснить.
Она положила на учительский стол журнал, толстый и пугающий, и сложила перед собой руки.
— Начальная школа позади. Теперь вы — ученики средней школы. Это значит больше ответственности, больше самостоятельности. У вас теперь не один учитель, а разные преподаватели по каждому предмету. Вы должны будете сами следить за расписанием, вовремя приходить в нужный кабинет, готовиться к каждому уроку. Дневник — ваш главный документ. Записи в нём должны быть аккуратными и полными. Опоздания, невыполненные домашние задания, нарушения дисциплины — всё это будет строго учитываться.
Она говорила ровно, без улыбки, и под её словами наш новый, почти взрослый статус вдруг обрёл вполне конкретные, суровые очертания. Нужно было бегать по кабинетам! Помнить про физику и историю! Нести ответственность за свой, отдельный дневник! В животе засосало от волнения, но и вздрагивало от азарта. Это было по-настоящему.
Алла Сергеевна провела Урок Мира. Говорила о ценности мирного неба, о подвиге советского народа, о наших обязанностях — хорошо учиться, быть честными, готовиться к труду на благо Родины. Мы слушали, стараясь выглядеть внимательными, но мысли уже разбегались: кто с кем сядет, какие будут новые предметы, успеем ли на большой перемене в столовую за булкой с какао.
После серьёзной части нас ждал приятный сюрприз — небольшое чаепитие. В столовой на столах стояли большие алюминиевые чайники, гора гранёных стаканов, тарелки с печеньем и нарезанным на аккуратные кубики белым хлебом с маслом. Воздух наполнился сладким запахом чая и всеобщим облегчением. Можно было, наконец, расслабиться, перешептываться, обмениваться летними впечатлениями.
Мы с девчонками — Наташкой, Оксаной и Ритой — устроились у окна. Болтали, хвастались загарами, и я уже собиралась тихонько поделиться с подругами, о том, что перечитывала ночью стихи Коли, как к нашему столу подкралась Машка Семёнова.
Она пришла в школу как на показ мод — в накрахмаленном, с шитьём, белом фартуке, с бантами, которые были явно больше и белее, чем у всех. Её каштановые волосы были заплетены в тугую, сложную косу, а на лице играла сладковато-ядовитая улыбка, которая заставляла меня внутренне съёживаться. После провального конкурса в лагере она, кажется, лишь затаила злобу.
— Ой, смотрите-ка, и наша «почти мисс» тут, — начала она, обводя нашу компанию насмешливым взглядом. Её подружки, Ленка и Ирка, как тени, стояли сзади, готовые захихикать в нужный момент. — Уже в старших? Не боишься, что теперь пятёрок не будет? Бабушка-учительница уже не поможет, тут Алла Сергеевна — она строгая. Твои ошибки сразу расколет, как на конкурсе стихи.
Наташка нахмурилась, но я, помня бабушкины уроки «держать марку», лишь пожала плечами:
— Сама справлюсь. Не переживай за меня, Маша.
— Ой, я и не переживаю, — сладко протянула Машка. — Я просто рада за тебя. Теперь у тебя столько времени появится! Раз не будешь вечно с бабкой уроки делать. Может, даже на свиданку с кем сходить успеешь?
У меня оборвалось сердце. Откуда?..
— О чём это ты? — как можно равнодушнее спросила Рита.
— Да ни о чём, — Машка сделала вид, что поправляет свой безупречный бант. — Просто слышала, что наша Оля этим летом не только в земле копалась, но и сердечко кому-то отдала. Городскому какому-то залётному. Правда, Оль?
Кровь ударила в лицо. Она знала. Кто ей сказал? Может, кто-то из малышни подслушал наши разговоры на улице? Или она сама что-то заметила? Неважно. Теперь это знала она, и это было оружием.
— Ты что несёшь? — резко встала Оксана. Её тихий нрав куда-то испарился, глаза стали узкими, как у рассерженной кошки. — Коля — мой брат. И он нормальный парень. Не «залётный».
— Братец, говоришь? — Машка фыркнула. — Ну, тогда понятно, чего он возле вас тёрся. Наверное, стыдно было рядом с этой свинюшкой с пятном сидеть. Городские-то разборчивые.
Это было слишком. Упоминание пятна от супа, того позорного, жёлтого пятна на белом платье, стало последней каплей. Я сжала кулаки под столом, чувствуя, как по щекам снова разливается ненавистный румянец. Я готова была расплакаться или броситься на неё. Но девчонки были быстрее.
Наташка встала, отодвинув стул с таким скрипом, что на секунду замолчали даже за соседним столом.
— Машка, знаешь, что? Завидуешь, что ли? Что у Ольки бабушка умная? Что дедушка книжками целый шкаф забил? Что у неё парень из города стихи пишет, а тебе, с твоей-то злобой, максимум — записочку с матом от Мишки-семиклассника напишут, и то не по доброй воле.
Машка побледнела. Мишка-семиклассник был предметом её тайных вздохов, и Наташка попала в самую точку.
— Я не завидую! — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Просто факты говорю!
— Какие ещё факты? — подключилась Рита, её тихий голос теперь звучал твёрдо. — Тот факт, что ты на конкурсе первая начала издеваться над Олей? Сама-то на сцену не вышла, испугалась. Или факт, что теперь сплетничаешь? Алла Сергеевна нам про ответственность говорила. Вот и отвечай за свой язык. Или хочешь, чтобы мы прямо сейчас подошли и спросили, почему Маша Семёнова на Уроке Мира занимается не миром, а обижает одноклассницу?
Машка отшатнулась, как от огня. Идти к Алле Сергеевне в первый же день — это был бы полный крах её образа примерной отличницы. Её подружки Ленка и Ирка уже тихо отползали в сторону, делая вид, что их это не касается.
— Да вы все сговорились! — прошипела она, но сила в её словах уже выдохлась. — Ладно. Сидите со своей «умницей». Посмотрим, как она без бабушкиных подсказок учиться будет.
И, высоко задрав подбородок, Машка фыркнула и отошла к своему столу, где её уже ждали не столь решительные подружки.
Мы сидели, отходя от перепалки. Адреналин ещё стучал в висках.
— Спасибо, — прошептала я, глядя на подруг. — Я… я бы одна…
— Одной и не надо, — перебила Оксана, наливая мне чай. — Мы же банда. И Коля, хоть он и уехал, всё равно в нашей банде. Значит, его тоже защищаем. А она… — Оксана бросила взгляд в сторону Машки, — просто пустая банка, которая гремит громче всех. Не обращай внимания.
Я кивнула, отхлебнула горячего, сладкого чая. Он согрел и успокоил. Страх, что тайна про Колю станет всеобщим посмешищем, ещё тлел внутри, но он был уже не таким острым. Потому что меня защитили. Потому что мои подруги знали правду и были на моей стороне. А машкины слова были просто словами — злыми, колючими, но пустыми.
Мы вернулись в класс, разобрать учебники. В дверь постучали, вошла бабушка Надя. Она пришла поздравить Аллу Сергеевну, свою подругу и бывшую коллегу и, конечно, проверить, как её внучка. Её взгляд нашёл меня, скользнул по моему, должно быть, всё ещё раскрасневшемуся лицу, потом перешёл на Машкин стол, потом снова на меня. И в её глазах я прочла всё: и понимание, и молчаливое одобрение, и ту железную бабушкину установку: «Держись, комиссарша. Не давай слабину. Учись. Всё остальное — ерунда».
Я выпрямила спину. Первый школьный день, первый урок, первая стычка во «взрослой» жизни. Всё это было частью чего-то нового. Страшного, сложного, но своего. И с этим можно было справиться. С верными подругами за спиной, со стихами в тетради под подушкой и с несгибаемой бабушкой-учительницей, чей взгляд, как броня, защищал меня даже на расстоянии. Осень только начиналась.
Меня зовут Ольга Усачева - это 13 и 14 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь