Не успели чернила в наших новых дневниках просохнуть, не успели мы запомнить имена всех новых учителей, как жизнь внесла в расписание свои жестокие коррективы. Директор школы на линейке объявил не о каникулах, а о «Неделе помощи сельскому хозяйству». Семь дополнительных выходных. Звучало почти как праздник, но в Суерке каждый ребёнок знал — это приговор. Это означало одно: всеобщую мобилизацию на картошку.
Наше поле в двадцать пять соток лежало за околицей бесконечное, как коричневое море с увядающими, поникшими волнами ботвы. Для нашей семьи картошка была не только «вторым хлебом» на зиму - это был стратегический запас для коровы Марты и поросят, это были мешки, которые папа потом, когда приедут закупщики из Упорово, сгрузит в их грузовик. Заплатят копейки, но они пойдут — на валенки Светке, на новое пальто мне, может, на отрез ткани маме или на винт к папиному мотоциклу. Картошка была валютой, проклятием и судьбой.
И вот мы стояли на краю этого поля в хмурое, налившееся свинцом утро. Воздух пах землёй, сыростью и той особой, горьковатой грустью увядающей зелени. Папа заточил на камне лопату до острого, серебряного блеска. Мама разложила вёдра и две «копалки» — заостренные плоские палки, которыми удобно рыться в земле, выуживая затаившиеся клубни.
— Ну, работнички, — без особой радости сказал папа, сплёвывая на ладони и хватая лопату. — Приступим. Я копаю, вы — за мной. Оля, ты с Светой собирай в вёдра, мама прочёсывает ямку. Быстро, дружно, без соплей.
Он ткнул лопатой в землю у первого куста, нажал ногой, с хрустом перерезав корни, и опрокинул ком земли с картофелинами. Так начался наш конвейер.
Работа была монотонной, тяжёлой и бесконечной. Папа шёл впереди, его спина, напряжённая в старой телогрейке, сгибалась и разгибалась с ритмичным стуком лопаты. За ним ползли мы. Нужно было нагнуться, схватить холодную, мокрую от земли картошину, отряхнуть, швырнуть в ведро. Разгибаться. Делать шаг. Снова нагибаться. Спина начинала ныть через десять минут. Через полчаса она горела огнём, а в пояснице поселялась тупая, ноющая боль, которая уже никуда не уходила. Ноги, обутые в резиновые сапоги, мёрзли в сырой земле.
Я ненавидела эту картошку. Всей душой, каждым ноющим мускулом. Я ненавидела её с самого раннего детства. Весной — таскание мешков с семенами, посадка под лопату. Лето — вечная война с сорняками и колорадскими жуками, которых мы собирали в банки с бензином, и их противный, сладковатый запах смерти преследовал потом во сне. Теперь вот, осенью, этот каторжный сбор. Цикл Сизифа в отдельно взятой сибирской деревне. Я клялась себе, скрипя зубами, выуживая из грязи очередной упрямо засевший в боковой норе клубень: «Вырасту — и никогда в жизни не посажу ни одной картофелины! Буду есть одни макароны! Буду жить в городе, где картошку покупают в магазине, чистую, в сеточке!»
— Оля, не зевай! — окликнула меня мама. Она шла следом, вооружившись копалкой, и тщательно, как сапёр, прощупывала каждую оставленную нами ямку, выковыривая то, что мы пропустили. — Смотри, сколько тут ещё! Совсем слепая стала?
— Я не слепая, я устала, — буркнула я, выпрямляясь и упираясь руками в поясницу.
— Устала, — передразнила Светка, которая уже присаживалась на корточки отдохнуть при каждом удобном случае. — У меня руки отваливаются.
— Руки отвалятся — будешь ногами собирать, — безжалостно сказал папа, не оборачиваясь, и снова вонзил лопату в землю. — Держись, девоньки. Каждая картошина — на ваши же ботинки. Хотите зимой в дырявых по снегу бегать?
Это был его главный аргумент. Деньги. Проклятые деньги, которые росли из земли вот в этих уродливых, грязных комьях. Я с ненавистью швырнула очередную картофелину в ведро. Она глухо бухнула, забрызгав мне лицо холодной грязью.
— Мам, а можно я пойду, воды принесу? — начала клянчить Светка.
— Сиди, соберём до конца ряда — тогда сходим, — сказала мама, но в её голосе слышалась усталость. Она выпрямилась, потянулась, и тень легла на её лицо — та, что я видела у плиты, когда она варила земляничное варенье. Такая же глубокая, беспросветная усталость от бесконечного круга этой работы.
Мы молча копали ещё минут двадцать. Тишину нарушал только стук лопаты, шуршание земли, да редкие реплики:
— Пап, тут куст пустой!
— Не может быть пустого. Копай глубже.
— Ой, смотри, какая здоровенная! С кулак!
— Эту в отдельный мешок, на сдачу.
Потом папа остановился, вытер лоб рукавом, и достал из кармана папиросы.
— Передохнём малость. Светка, сбегай за водой в дом.
Света с визгом рванула с места, радуясь передышке. Я плюхнулась на мешок, набитый картошкой, чувствуя, как каждая мышца ноет и дрожит. Мама присела рядом, достала свёрток с хлебом и салом.
— На, подкрепись, — сказала она, отламывая мне кусок.
Мы ели молча. Ветер гулял по полю, шелестя сухой ботвой, и нёс с собой запах земли и приближающихся холодов.
— Тяжело, дочка? — тихо спросила мама.
— Угу, — кивнула я, не в силах даже говорить.
— Всем тяжело. Но что поделать. Такова наша доля. Без картошки — никуда. И скотина сыта, и мы. И ты в школу в новом пальто пойдёшь, если урожай хороший продадим.
— Я лучше в старом, — хрипло сказала я, — лишь бы не копать.
Папа, затянувшись, фыркнул дымом:
— Мечтательница. Без картошки на селе — пропадешь.
Светка принесла воду в ковшике. Вода была ледяной, чистой, и казалась самым вкусным напитком на свете. Мы попили, и папа потушил о землю окурок.
— Ну, а теперь, работнички, до обеда ещё один рядок одолеем. Поднимайтесь!
Я поднялась, посмотрела на этот бесконечный ряд увядших кустов, на тёмную, холодную землю, на фигуру отца, уже снова вонзающего лопату. И ненависть в сердце вдруг перемешалась с чем-то другим. С горьким, взрослым пониманием. Это была не просто каторга - это была наша жизнь. Суровая, несправедливая, вязкая, как эта осенняя грязь. Но наша. И от неё, как от этих упрямых картофелин, спрятанных в земле, не сбежишь. Её можно только принять. И копать. Ряд за рядом, день за днём, пока не закончится поле, пока не наполнятся мешки, пока не придёт зима и не укроет всё это белым, чистым, ненадолго забывающимся снегом. А весной — всё начнётся сначала.
***
Дома с картошкой управились за пять дней. Ещё один день мы со Светкой, немного дав передышку спинам, отправились помогать бабе Наде и деду Михаилу. Копать их поле было чуть легче – всё-таки не двадцать пять соток, но принцип оставался тем же: согнутая спина, холодная земля, вечное «ну-ка, ищи глубже, там наверняка гнездо!» от деда. К вечеру мы доползали до дома, чувствуя себя древними старухами, но с тихой гордостью: свой долг, трудовой и семейный, мы выполнили.
Вечера после копки были посвящены сортировке. Всё тот же бесконечный конвейер, но уже в сарае, при свете лампы-«молнии». Мы рассаживались на низких табуретках вокруг горы картофеля. Папа и мама быстро, на глаз, разделяли поток на три ручья: на семена – самые ровные, здоровые, размером с кулак. Их аккуратно складывали в отдельный, сухой ящик, чтобы хранить до весны в самом прохладном углу погреба. На еду – всё среднее, ровное, без признаков парши или зелёных боков. Эти отправлялись в сетчатые мешки и тоже в погреб, на каждодневное меню. Скотине – всё остальное: мелочь, резаная лопатой, подгнившая с одного бока. Эту картошку ссыпали в огромный чан в сенях – варить поросятам и курам.
И, наконец, самое ценное: на продажу. Красивые, крупные, один в один, будто на подбор, картофелины. Их мы, с особым тщанием, укладывали в чистые, заранее купленные, сетки. Каждый мешок, туго набитый, был маленьким вкладом в будущие валенки, школьную форму или новую кастрюлю. Папа с мамой относили эти сетки в гараж последними, бережно, как новорождённых.
И вот последняя картошина была выкопана из земли, последний мешок опущен в погреб. Поле, ещё недавно бугристое от кустов, лежало голое, чёрное, вспаханное нашими усилиями. И наступало моё самое любимое – время картофельных костров.
Родители не просто разрешали – они поощряли. «Собирайте ботву, жгите, очищайте землю!» – и это был единственный в году приказ, который мы выполняли с ликованием. Мы, ребятня со всей улицы, с визгом носились по стерне, сгребая сухую, ломкую ботву в огромные, рыхлые кучи. Мы не разводили яркого, пляшущего пламени. Нет. Мы поджигали кучу у основания, и она начинала не гореть, а тлеть. Тяжёлый, сизый, удушливо-сладковатый дым медленно поднимался в прохладный осенний воздух и стлался по полю, заволакивая дальние изгороди. Для взрослых этот дым был сигналом – дескать, работа закончена, земля отдыхает. А для нас это был запах абсолютной свободы. Запах освобождения от рабского труда.
Вокруг этих тлеющих кострищ собиралась наша детская жизнь. Мы таскали из дома картошку – не ту, что на семена, а среднюю. Закапывали прямо в горячую золу по краям костра. Это было наше угощение - печёнки. Через полчаса их выковыривали палкой, обжигая пальцы, стучали друг о друга, сбивая обугленную кожуру, и ели, обжигая язык, посыпая крупной солью из кармана. Ничто в мире не могло сравниться со вкусом этой дымной, рассыпчатой, самой простой картошки.
Кто-то приносил хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Его насаживали на острую палку и держали над тлеющим костром, пока он не покрывался хрустящей, черной корочкой. Делились этим хлебом, отламывая друг другу куски. А по краям поля, среди пожухлой картофельной ботвы, всегда рос чёрный паслён. Его маленькие, чёрные, блестящие ягодки мы собирали горстями и ели смело, не боясь отравиться – мы-то знали, что он сладкий и безвредный, в отличие от своего красного собрата. Его терпкий, лесной вкус был идеальным дополнением к дымной картошке.
Я сидела со Светкой и подружками у нашего, уже начинавшего затухать, кострища. Щёки были вымазаны золой и сажей, пальцы чёрные, в волосах – солома. Мы ели последние печёнки, делились новостями, которые копились всю долгую рабочую неделю.
– А у нас Петька с Виталькой поссорились, из-за того, кто больше мешков натаскал! – взахлёб рассказывала Наташка. – Петька говорит, он пятнадцать, Виталька – что шестнадцать. Чуть не подрались, но папа Виталькин пришёл и сказал, что оба дураки, потому что считали не мешки, а полмешка!
Мы смеялись, и смех наш, свободный и громкий, уносился в темнеющее небо вместе с последними струйками дыма.
– А мы видели, как к нам на поле заяц прибегал! – добавила Светка. – Сидел, ушами шевелил, смотрел, как мы копаем, потом прыг-скок – и в лес!
Я откинулась назад, лёжа на ещё тёплой от костра земле, и уставилась в небо. Осеннее небо, чистое, холодное, уже усыпанное крупными, яркими звёздами. Запах дыма, печёной картошки и свободы витал в воздухе. Усталость, накопленная за неделю, была приятной. Работа была сделана.
– Знаете что? – тихо, почти мечтательно сказала я. – Завтра мы с папой идём в лес.
– Зачем? – спросила Рита.
– За грибами. Он обещал. Сказал, что раз мы так хорошо справились, то заслужили. И что грибов в этом году… – я сделала таинственную паузу, – ну просто видимо-невидимо. Маслята, рыжики, грузди.
Девчонки ахнули от зависти. Поход в лес с отцом, да ещё после таких трудов, был высшей наградой. Папа в последние дни был… другим. Не таким замкнутым и тихим. Он больше шутил, иногда даже подключался к нашим вечерним разговорам за сортировкой картошки. Окончание страды, видимо, снимало с него какую-то невидимую тяжесть, делало его ближе, роднее. И это обещание – идти в лес, не по хозяйственной нужде, а просто так, за грибами, за приключением, – было словно подарком. Не только мне, но и ему самому.
– Возьмите нас! – тут же начала клянчить Оксана.
– Нас не возьмут, – с грустной мудростью покачала головой Наташка. – Это их, семейное.
Она была права. Это будет наш поход – мой, папин и, конечно, Светки, которая уже прыгала от нетерпения. Но мне от этого было не жаль подруг, а как-то… светло. Потому что это значило, что у нас в семье теперь всё хорошо. Хотя бы на время.
Я снова посмотрела на звёзды. Там, где-то далеко, за лесом, над городом Тюменью, горели, наверное, такие же звёзды. И мне вдруг захотелось, чтобы Коля знал про этот день. Про дым костров, про вкус печёнок с золой, про эту усталую, счастливую радость конца большой работы. И я решила, что напишу ему про всё это в письме.
***
После картофельной страды, после утомительной недели, согнувшей спины и натрудившей руки, наступила награда — суббота, и обещанный папой поход за грибами. Лес в начале сентября уже не был зелёным и душным. Он пылал. Берёзы стояли в жёлтых, прозрачных сарафанах, осины полыхали багровыми кострами, а могучие сосны лишь глубже и мрачнее ушли в свой вечнозелёный сумрак. Воздух был холодным, колким, но чистым-пречистым, как стекло после дождя.
Мы шли по тропинке за околицей — папа впереди, в своей старой, видавшей виды куртке. Я — следом, с рюкзаком за спиной, куда мама положила бутерброды и термос с чаем. И, конечно, Светка — она семенила сзади, таща свою маленькую, детсадовскую корзинку и на ходу пытаясь надеть на голову папину кепку, которая сползала ей на нос.
Я обожала эти походы. Обожала сам лес, его таинственную, звенящую тишину, в которой слышался каждый шорох. Обожала предвкушение находки. Но вот есть грибы… Не любила я их есть. Даже маслята в сметане, даже мамины солёные грузди, от которых все соседи с ума сходили. Мне они казались скользкими, безвкусными. Ягоды — другое дело! А вот грибы – я просто любила собирать. Гулять, разгадывая лесные шарады.
— Не беги впереди паровоза, Света, — сказал папа, окликая нашу непоседу. — Топчешь грибные места. Иди за мной, смотри под ноги.
Мы свернули с тропинки и углубились в берёзово-сосновую чащу. Под ногами зашуршал, захрустел золотисто-бурый ковёр из опавшей листвы и хвои. Воздух пах чем-то глубоким, пряным, грибным. Это был особый осенний запах — запах обещания.
Папа шёл не спеша, его взгляд, обычно где-то далёкий, сейчас был острым и сосредоточенным. Он обшаривал каждый пригорок, каждую кочку, каждый тенистый уголок под корягой. А я… я шла и ничего не находила. Видела только листья да мох. Это было обидно. Папа только и успевал срезать: вот склонился — и в корзине показывается маслёнок, липкий и маслянистый. Вот нагнулся к берёзке — и уже кладёт туда подосиновик с оранжевой шляпкой. А моя корзинка пустовала.
— Пап, я, кажется, слепая, — вздохнула я, остановившись. — Ты их все находишь, а мне только корни да шишки попадаются.
Папа обернулся, и в его глазах, обычно таких усталых, мелькнула улыбка. Он подождал, пока подбежит, запыхавшись, Светка.
— Ничего, Олюшка, искать грибы - это навык. А пока слушай мою науку. — Он присел на корточки, сгрёб рукой горсть рыжей листвы у подножия старой берёзы. — Видишь, вроде просто кочка. А если присмотреться — листиками аккуратненько присыпана. Как будто одеяльцем укрыта. Это знак. Тут, скорей всего, груздочек в гнёздышке сидит. Он хитрый, прятаться мастер. Но мы с тобой хитрее.
Он бережно, пальцами, как мама раздвигает штору, разгреб листву. И правда — из тёмной, влажной земли глянула тугая, молочно-белая шляпка. Папа ловко поддел гриб снизу ножиком и положил мне в корзинку. Он был прохладным и тяжёлым.
— Вот видишь? «Под ногою «хрусь», значит, это груздь». Поговорка такая есть. А чтобы к каждой кочке не кланяться, можно палочкой лёгонько ворошить. Только не пинай, не топчи. Грибы они… обидчивые. — Папа сделал серьёзное лицо. — И пугливые. Ты закричишь в лесу — они все по норам попрячутся. И ножик… это особая статья. Не уберёшь нож в корзину после среза — хоть весь лес обойдёшь, пустой. А спрячешь — они тут же вылезут, любопытные, поглядеть, куда их брат делся.
Светка слушала, разинув рот, и тут же сунула свой тупенький детский ножичек в карман.
— Главное правило, — продолжал папа, уже идя дальше и показывая на небольшой семейство опят, ютившихся на старом пне. — Грибы семьями живут. Нашёл одного — остановись, осмотрись. Где папа-груздь, там и мама, и детки неподалёку. Но… — он поднял палец, — жадничать нельзя. Самых маленьких, с ноготок, не трогай. Пусть подрастут. И самого большого, дедушку, тоже лучше не брать. Он уже свой век отжил, семью вырастил. Возьмёшь его — он или в корзине рассыплется, или червивый окажется. А оставишь — он за порядком присмотрит, новые споры напылит. Это он, старичок, новых деток по лесу сеет. Глядишь, через год тут новая грибница заведётся.
Мы шли дальше, и папины слова ложились в голову, как заклинания. Я начала смотреть по-другому. Не просто на лес, а на его тайны. Вот еловые лапы опустились почти до земли, создав тёмный шатёр. Там сыро, пахнет прелью. Папа заглянул — и вынырнул с двумя крепкими рыжиками. «Рыжики любят тень да хвою», — пояснил он. А вот полянка, усыпанная жёлтыми листьями осины. «Тут, — сказал папа, — нужно искать подосиновики. С красными шляпками. Дружат они с осиной, как подберёзовик с берёзой».
Светка, тем временем, нашла свой первый гриб. Не настоящий, а огромный, красный с белыми горошинами мухомор. Она визжала от восторга и хотела сорвать его.
— Не трогай! — строго сказал папа. — Это поганка. Красивая, но ядовитая. Ею лоси лечатся, а нам нельзя. Запомни, Света: все грибы с юбочкой на ножке да с белыми пятнами — опасные. Оставь его, пусть лес украшает.
Я же, вооружившись папиной наукой, наконец, обнаружила свою первую настоящую находку. Не одна, а целую семью. Увидела одинокий, уже немного подсыхающий подберёзовик. Вспомнила: «Где один, там и родня». Стала медленно, по кругу, разгребать палкой листву вокруг. И нашла! Ещё два, поменьше, крепеньких, будто специально притаившихся. Сердце заколотилось от азарта. Я аккуратно срезала их и положила в корзину, оставив самого маленького, «малыша», и того, первого, «дедушку».
— Молодец, комиссарша! — одобрительно кивнул папа. — Глаз начинает видеть.
Мы вышли на опушку, где берёзовая роща сходилась в полукруг. И тут папа остановился и показал рукой:
— Смотри. Видишь, грибы тут растут почти кругом, как хоровод водили?
Я присмотрелась. И правда — сыроежки стояли не кучкой, а широким, неровным кольцом, огибая полянку.
— Это ведьмин круг! — с суеверным ужасом прошептала Светка, прячась за меня.
Папа рассмеялся:
— Никакой не ведьмин. Это грибница так вышла на поверхность. Она, мамка-грибница, в земле живёт, огромная, как паутина. К деревьям корешками прицепилась, соками с ними меняется. А грибы — это её детки, плоды. Вот они по краю этой самой грибницы и вылезают, колечком. Чем грибница старше и больше, тем круг шире. Раньше люди боялись таких мест, сказки сочиняли. А умный грибник, наоборот, здесь полную корзину наберёт.
Мы сели на старый, замшелый пень перекусить. Достали бутерброды с салом, термос. Чай был таким горячим и сладким, что по телу разливалось блаженное тепло. Корзины у нас уже были прилично полны: у папы — тяжёлые грузди и белые, у меня — подберёзовики и рыжики, у Светки — крошечные, но ей безумно дорогие боровики и один большой, но, увы, червивый подосиновик, который она ни за что не хотела выкидывать.
Солнце уже клонилось к вершинам сосен, отливая лес в медовые, прощальные тона. Тишина, которая поначалу казалась звенящей и пустой, теперь была наполнена жизнью. Я слышала её. Это был шепот. Сухой лист, сорвавшийся с ветки, с тихим шуршанием рассказывал о своей жизни в это лето. Где-то в кустах зашуршало — мышь-полёвка спешила в норку с зёрнышком, готовясь к зиме. Сверху донёсся резкий, тревожный крик — это дрозд-рябинник ругался с кем-то, охраняя свои осенние ягоды.
А самые таинственные истории рассказывали грибы. Их не было слышно ушами, но чуткое сердце понимало. Они шептались о своей королеве, могучей грибнице, что спит в чёрных, тёплых глубинах земли и посылает наверх своих рыцарей и принцесс в пёстрых шляпках, чтобы завоевать мир. А вдруг они уже завоевали? Вдруг весь этот лес, эти деревья, этот воздух — уже часть их древнего, молчаливого царства?
Мы пошли обратно, усталые, но счастливые. Я несла свою корзину, и каждый гриб в ней был теперь не просто добычей. Он был разгаданной загадкой, принятой тайной, частью папиной науки, которую он передал мне, как когда-то его отец — ему. Лес провожал нас, шурша листвой и отбрасывая длинные, косые тени. Он был полон историй, древних и новых. Нужно было просто прийти, затихнуть и научиться его слушать.
***
- Ребята, в пятницу уроков не будет. Приходите в школу в спортивной одежде и берите с собой обед. У нас будет традиционный поход в лес и Зарница!
- Уррррра! – школьная линейка взорвалась радостным криком.
Директор объявил об этом в понедельник, и всю оставшуюся неделю школа гудела, как растревоженный улей. Большой осенний поход! В пятницу! Все классы! После картофельного ада это звучало как песня. Сентябрь, будто чувствуя нашу тоску по уходящему лету, выдал целую неделю сухих, тёплых, золотых дней. Воздух был прозрачным и звонким, а листья на берёзах горели таким ядрёным, лимонным светом, что больно было смотреть.
В пятничное утро школьный двор выглядел как цыганский табор. Не было ни белых фартуков, ни строгих бантов. Все явились в самом практичном, потрёпанном и тёплом, что нашлось в шкафах: в старых куртках, свитерах и спортивных штанах. У каждого за плечами рюкзак или сумка, набитая провизией. Даже учителя преобразились: Алла Сергеевна сменила строгий костюм на ветровку и берет, а наш физрук, дядя Ваня (для всех он был просто дядей Ваней, даже на линейках), щеголял в свитере с оленями и с гитарой в чехле за спиной.
Когда все ученики и учителя собрались возле школы, физрук провел инструктаж, как нужно себя вести в походе: по лесу на разбегаться, костры не жечь, слушаться учителей.
И вот, все подготовительные моменты пройдены. Учителя детей по головам пересчитали и мы шумно, весло двинулись в лес. Длинной, пёстрой, галдящей гусеницей потянулись от школы через всю Суерку к околице. Бабки на скамейках провожали нас улыбками, собаки лаяли, пытаясь присоединиться. Мы шагали, и чувство абсолютной, безбрежной свободы распирало грудь. Это был общий праздник, стирающий границы между классами, между отличниками и двоечниками, между старшеклассниками и «мелкотой». Все были просто детьми, идущими в лес.
Шли недолго, всего час. Наш «походный лес» на Колунинском озере находился в паре километров от села. Светлый осенний березовый лесок с вкраплением сосёнок, а в центре ярко-голубое озеро, в обрамлении рыжих лиственниц. Великолепная картина!
— Оль, смотри, белка! — толкнула меня Наташка, указывая вверх.
Рыжий комочек метнулся по стволу сосны и замер, глядя на нашу процессию чёрными бусинками глаз.
— Наверное, думает, что нашествие началось, — фыркнула Оксана.
— Пусть думает, — сказала Рита, задирая голову. — Мы с миром.
В центре поляны уже лежала заранее припасённая, огромная куча хвороста и несколько толстенных берёзовых поленьев для большого костра — видимо, забота старшеклассников.
— Внимание всем! — дядя Ваня отбросил гитару на мох и взобрался на небольшой пенёк. — Пока — свободное время! Играйте, гуляйте, дышите! Но в границах поляны и берега озера. В половине третьего — общий сбор на «Зарницу»! Командирам классов ко мне за получением заданий!
Мелкота тут же ринулись к озеру, пускать кораблики из коры или просто швырять в воду плоские камушки «блинчики». Старшие разбились на кучки, доставая из рюкзаков мячи, скакалки, карты. Мы с подружками плюхнулись на мягкий, пружинистый слой сосновых иголок у самого края леса.
— Красота! — выдохнула Наташка, раскидывая руки. — Никакой картошки и уроков!
— И Алла Сергеевна сегодня почти как человек, — заметила Рита, глядя, как наша классная, смеясь, пытается отобрать мяч у семиклассников.
— Выложим, что принесли? — предложила я, уже чувствуя зверский аппетит.
Мы устроили пир. Из рюкзаков достали яблоки, нарезанные кусками чёрный хлеб с салом, варёные в мундире картошки, яйца сваренные вкрутую, помидоры и соль в спичечном коробке. Наташка, как всегда, умудрилась притащить кулёчек с леденцами «Дюшес». Мы ели, болтали, загорали под уже нежарким, но ласковым солнцем. Краем уха мы слышали, как на соседней полянке малышня делилась анекдотами и стишками про «маленького мальчика». Мы все их знали наизусть, передавая эти знания шепотом, чтобы взрослые не ругали.
Маленький мальчик нашёл пулемёт
Больше в деревне никто не живёт!
Маленький мальчик верёвку нашёл
С этим предметом он в школу пошёл
Долго смеялись весёлые дети :
Лысый директор висит в туалете!
Не долго мучилась старушка
В высоковольтных проводах
Её обугленную тушку
Нашли тимуровцы в кустах
Оксана знала и более жуткие варианты историй с мальчиком, рассказывала нам их шепотом, но мы даже не пытались их повторить, слишком они были зверскими. Зверски-смешными.
Вскоре дядя Ваня оглушительно свистнул в свисток. И началась «Зарница»! Младшие классы остались «охранять лагерь», а мы, с пятого по десятый, разделились на две большие команды — «Красные» и «Зелёные». Нашей пятёрке повезло — мы все попали в «Красных». Командиром стал восьмиклассник Сергей, здоровый и спокойный парень.
— Задача «зелёных», — объяснял дядя Ваня, раздавая нам бумажки с шифровками и картой местности, — захватить наш штаб, то есть эту поляну. Наша задача — не дать. У нас есть три часа на игру. Расходимся по лесу, маскируемся, устраиваем засады. Пленных — в плен, захваченных с секретным посланием — выводим из игры. Штаб обороняет десятка два человек. Остальные — в наступление. Понятно? Тогда вперёд!
Адреналин ударил в кровь. Это было в тысячу раз круче школьных игр во дворе! Весь огромный бор стал полем боя. Мы с девчонками, посовещавшись, решили не лезть в самое пекло, а устроить засаду на одной из тропинок, ведущих к поляне с севера. Замаскировались, набросав на плечи и головы опавшую листву, и затаились за стволами толстых сосен.
— Тссс! — шикала Оксана, хотя вокруг и без того стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь редкими, далёкими криками и свистками. — Слышите?
Шуршание шагов. Мы замерли. Из-за поворота тропы показались двое «зелёных» — мальчишки из седьмого класса. Они шли осторожно, оглядываясь.
— Сейчас… — прошептала я.
Но наша засада сорвалась. Светка, которую мы, как младшую, взяли с собой «на подхват», не выдержала напряжения и чихнула. Звонкое «Апчхи!» прозвучало, как выстрел.
— Ага, шпионы! — закричал один из семиклассников, и мы, не сговариваясь, выскочили из укрытия с боевым кличем. Началась короткая, весёлая потасовка. Нас было больше, и мы, окружив «противников», поволокли их на поляну как «пленных». Они отбивались, смеясь, а мы торжествовали.
«Зарница» бушевала ещё два часа. Лес оглашался криками, топотом ног. Кто-то из «зелёных» сумел прорваться почти к самому кострищу, но был остановлен яростной обороной старшеклассников. В итоге, когда дядя Ваня протрубил в горн об окончании «боевых действий», наша команда «Красных» одержала славную победу. Все были красные, взъерошенные, в листьях и хвое, но безумно довольные.
Солнце начало заметно клониться к лесу, отбрасывая длинные, холодные тени. Настало время разжигать настоящий, большой, праздничный костёр. Сухой хворост занялся сразу с весёлым треском. Потом добавили тонкие ветки, потом — самые толстые берёзовые поленья. Огонь рос, набирал силу. Тёплый, живой свет заплясал на лицах, на стволах сосен, на тёмной воде озера.
Мы все, от первоклашек до выпускников, уселись вокруг этого живого чуда широким, нестрогим кругом. Притихли. Только огонь пел свою потрескивающую песню, и шипели сырые поленья, выпуская струйки пара.
И тут дядя Ваня взял в руки гитару. Он перебрал струны, настроился, и полилась знакомая, простая и от того бесконечно пронзительная мелодия.
Ты помнишь, как всё начиналось?
Всё было впервые и вновь…
Сначала пел он один, немного хрипловатым, но чистым голосом. Потом на следующих песнях к нему тихо, неуверенно, подтянулись несколько старшеклассников. А потом подхватили все: наша школа, весь пятый класс и даже Светка, сидевшая со мной рядом, — мы пели. Громко, не всегда попадая в ноты, но от всей души.
Как здорово, что все мы здесь
Сегодня собрались…
Я смотрела на огонь, на десятки знакомых и не очень лиц, освещённых его дрожащим светом. Видела, как Алла Сергеевна обняла за плечи плачущую от умиления девочку. Видела своих подруг — их глаза блестели от огня и чего-то ещё, очень важного.
В эту минуту не было ни усталости, ни будущих уроков, ни картошки, ни школьных дрязг с Машкой Семёновой (она, кстати, сидела в стороне и тоже пела, пусть и не глядя ни на кого). Была только эта поляна, лес, костёр и эта песня, которая звучала как гимн. Гимн этой осени, нашей дружбе, детству, которое медленно, но верно уходило, как солнце за сосны.
И мне отчего-то было радостно и грустно одновременно. Этот тёмный лес, искры догорающего костра, взмывающие в черное небо и сливающиеся со звездами. Все это было, и как будто не было. Как будто это был сон, который закончится и будет только приходить в воспоминаниях…
Песня кончилась. Наступила тишина, полная только треска огня.
— Вот и всё, орлы, — тихо сказал дядя Ваня, откладывая гитару. — Пора по домам. Аккуратно тушим, собираемся.
Мы поднимались нехотя, оглядываясь на угасающее пламя, как будто прощались с чем-то живым. Но внутри горел свой, маленький огонёк — тот, что зажёгся сегодня от азарта «Зарницы», от этой общей, пронзительной песни у костра. И этот огонёк, я знала, уже не погаснет. Он будет согревать всю жизнь, напоминая, как здорово, что все мы здесь сегодня, собрались!
***
После большого похода школьные будни вошли в свою колею. Мы уже не сидели в одном кабинете, как птенцы в гнезде, а носились: из кабинета математики на третий этаж – в кабинет истории на первый, оттуда – через весь коридор в спортзал. Портфели болтались за плечами, в руках – тетради и дневники, которые надо было успеть показать на подпись разным, теперь уже знакомым учителям. Непривычно и страшновато было. Наша учительница в младших классах, Тамара Владимировна, была для нас как вторая мама: всё объясняла, жалела, иногда сердилась, но мы всегда чувствовали её заботу. Новые же учителя были другие: строгие, отстранённые, как будто сделанные из другого теста. Алла Сергеевна с её ледяным взглядом, способным заморозить нас на полуслове. Учитель физики, Николай Петрович, с его непонятными «джоулями» и «вольтами», на которые мы смотрели, как индейцы на бусы. Мы пока справлялись, но это было похоже не на учёбу, а на выживание в чужом лесу.
Даже Машка Семёнова, казалось, сдулась. Завидев нас утром, она лишь бросала короткий, колючий взгляд и шла дальше, уткнувшись в учебник. То ли учёба её закрутила по-настоящему, то ли она наконец-то поняла, что против нашей сплочённой банды ей не устоять. В старшей школе её ядовитые шпильки уже не работали так, как в младшей – все были слишком заняты своими новыми проблемами.
И вот, в середине октября, когда листва за окном уже облетела и оголила чёрные, мокрые ветки, в школе объявили соревнование по сбору макулатуры. И главный приз оглушил всех: весь класс-победитель отправляется в кино на «Кинг-Конга»!
«Кинг-Конг»! Фильм, о котором мы все слышали, но которого никто из нас не видел. Говорили, там огромная обезьяна, небоскрёбы, вертолёты и что-то невероятно страшное и захватывающее. Кинотеатр был в райцентре, в Упорово. Поездка туда всей классом – это было событие уровня полёта в космос.
Началась настоящая бумажная лихорадка. Наш, ещё совсем зелёный пятый класс, загорелся идеей победы с первого дня. Мы были самыми младшими в старшей школе, но наш азарт был самым большим. Каждый день одноклассники тащили в школу свёртки: пачки старых газет «Правда» и «Труд», стопки исписанных тетрадей, черновиков, оберточной бумаги. Угол нашего класса быстро заполнился аккуратной горой, которую физрук, дядя Ваня, взвешивал каждую пятницу и вносил результаты в огромный плакат в вестибюле.
Лидировали пока семиклассники – они были больше, сильнее, у них было больше связей. Но мы наступали на пятки, отставая буквально на несколько килограммов. Азарт сжигал изнутри. Мы с девчонками оббежали всех родственников, клянчили старые бумаги у бабушек, выгребали в сараях всё, что хоть отдалённо напоминало целлюлозу. Но семиклассники были неумолимы. До конца сбора оставалась неделя, а разрыв, хоть и небольшой, сохранялся.
И вот однажды, сидя на кухне и безнадёжно разглядывая нашу скромную стопочку газет, я бросила взгляд на огромный, старый шкаф в зале. Сердце моё ёкнуло. Там покоилась целая библиотека сокровищ. Подшивка журнала «Крокодил» за много-много лет. Мама выписывала его, кажется, с тех пор, как вышла замуж. Толстые, пёстрые журналы, пахнущие старой бумагой и типографской краской. Мы со Светкой обожали их листать, разглядывая ядовитые, смешные карикатуры на бюрократов и бракоделов, читая короткие, хлёсткие фельетоны, половины которых не понимали, но смеялись над рифмами.
«Крокодил»… и «Кинг-Конг». В душе завязался бой. Жалко было невероятно. Отдавать эти журналы на перемолку, в сырую тьму макулатурного склада. Но… «Кинг-Конг»! Весь класс, мои подруги… и та невиданная обезьяна на фоне небоскрёбов. Мечта оказалась сильнее.
Я решилась на авантюру. Рассудив так: мама их уже всё равно не перечитывает, новые номера кладёт поверх, а старые пылятся. Может, и не заметит. А если заметит… ну, скажу, что это во имя победы класса!
В один из дней, пока мама была на работе, а папа в гараже, я принялась выгружать драгоценные подшивки. Они были невероятно тяжёлыми. Я связала их в две огромные, пузатые пачки верёвкой, погрузила на дребезжащую тележку, которую нашла в сарае, и, прикрыв сверху старой скатертью, как контрабандист, поволокла свой груз в школу.
Эффект был ошеломляющим. Когда я, красная от усилия и волнения, вкатила свою тележку в школьный двор, все ахнули. Дядя Ваня, вызванный для взвешивания, только свистнул.
– Ну, Оля, ты даёшь! Это же целая библиотека!
– «Крокодилы», – с гордостью выпалила я. – Пускай идут на благое дело.
Весы показали невероятные, фантастические для нашего класса цифры. В понедельник на общем построении директор объявил: победителем с огромным, разгромным отрывом становится пятый класс! Благодаря «ценному вкладу Оли Усачевой»!
Ликованию не было предела. Нас качали, хлопали по плечам, кричали «ура!». В руках у Аллы Сергеевны появилась пачка розовых билетов – на следующий четверг, на дневной сеанс. Я летела домой на крыльях, сжимая в кармане свой собственный билет. В ушах звенел победный марш, перед глазами стояла огромная обезьяна из афиши.
– Мам! Мама! Мы победили! Мы едем на «Кинг-Конга»! – ворвалась я в дом, размахивая билетом.
Мама была в зале у открытого шкафа с журналами. На полке лежали несколько последних номеров, которые я оставила на всякий случай.
– Оля… – голос у неё был тихим и очень странным. – А где… где мои «Крокодилы»?
Всё. Крылья отвалились мгновенно. Я замерла, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки.
– Я… мы… нам нужно было выиграть, – начала я путано. – Семиклассники обгоняли… А тут эти журналы… они же старые, ты их не читаешь… Я подумала…
– Ты подумала, – перебила мама. Она подошла к шкафу, провела рукой по пустой, пыльной полке. Лицо её стало каменным. – Ты подумала, что можешь распорядиться чужим? Без спроса? Это же… это же моя память, Оля. Я их собирала годами. В них вся моя молодость. Смешные истории, которые мы с папой читали, когда ты ещё не родилась. А ты… сдала их в макулатуру. Как какую-то грязную бумагу.
Мама не кричала. Она говорила тихо, и от этого было в тысячу раз хуже. Мне стало так стыдно, так горько и гадко, что я бы всё отдала, чтобы вернуть эти проклятые журналы обратно.
– Мама, прости… Я не знала… Я думала…
– Что ты думала? Что кино важнее? – Мама, наконец, повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но они не текли. – Поезжай в своё кино. Билет выигран, дело сделано. Но знай, Оля, что победа, добытая обманом и за счёт чужой памяти, – это горькая победа. Теперь иди.
Я побрела в свою комнату, легла лицом в подушку и ревела бесшумно, чтобы не услышали. Гордость и радость обратились в пепел. Я украла у мамы её прошлое. Ради чего? Ради обезьяны на экране?
Четверг наступил. Весь наш класс, шумный и возбуждённый, погрузился в школьный автобус. Подружки щебетали без умолку, строя догадки о сюжете. Я сидела у окна и молча смотрела на проплывающие за стеклом голые поля. Меня хвалили, благодарили, называли героиней. От этих слов тошнило.
Кинотеатр «Родина» в Упорово поразил нас своим полумраком, бархатными креслами и огромным, как стена, экраном. Погас свет, заиграла музыка. И на экране началось чудо. Невероятный, гигантский Кинг-Конг, яростный и трогательный одновременно. Битвы на небоскрёбе, рёв, взрывы, от которых захватывало дух. Все вокруг ахали, взвизгивали, замирали.
А я смотрела и почти ничего не чувствовала. Где-то в глубине души я понимала, что это грандиозно и страшно. Но поверх этого понимания лежал толстый, давящий слой стыда. Каждый громкий удар в динамиках отдавался во мне укором: «Воровала! Обманула!» Красивая героиня на экране вызывала не симпатию, а горькую мысль: «Мама так и не простила». Даже финал, печальный и величественный, не тронул меня. Когда зажгли свет, все вокруг выдохнули, загалдели, обсуждая увиденное с блестящими глазами.
– Оль, ну как тебе? Класс же? – трясла меня за плечо Наташка.
– Да, – кивнула я, стараясь изобразить улыбку. – Класс.
Но внутри было пусто и холодно. Я выиграла поездку в кино, но проиграла что-то гораздо большее – мамино доверие и спокойную совесть. И теперь этот самый желанный «Кинг-Конг» навсегда будет ассоциироваться у меня не с восторгом, а с горечью первой, по-настоящему взрослой, непоправимой ошибки. Я сидела в трясущемся автобусе, увозящем нас обратно в Суерку, и смотрела в тёмное окно, где в стёклах отражалось моё собственное, виноватое лицо. Победа оказалась пеплом. А самое страшное чудовище жило не на экране, а внутри меня, и звали его Предательство.
Меня зовут Ольга Усачева - это 15 и 16 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь