События начались 15 июня 1830 года по новому стилю, ближе к вечеру, когда на соборной колокольне Севастополя ударили в набат. Колокольный звон в русских городах испокон веков служил сигналом к сбору — на пожар, на бой, на крайний случай. В тот день он позвал горожан на штурм собственной администрации.
История эта — карикатура на бюрократию, слепок казнокрадства в чистом виде и вместе с тем — хроника восстания, которое с формальной точки зрения удалось: карантин отменили, оцепление сняли, чиновников наказали. Правда, продержалась победа ровно четыре дня. А потом пришли войска.
Это был первый в цепочке так называемых холерных бунтов, прокатившихся по Российской империи в 1830–1831 годах, но уникальный по своей механике. Потому что чумы в Севастополе не было. Как не было и холеры — по крайней мере в сколько-нибудь значимых масштабах. Была «карманная чума» — так окрестили эту историю сами жители.
Откуда взялась «чума»
В 1828 году Российская империя воевала с Турцией. На юге страны действительно бушевала эпидемия чумы — она шла с Балкан, косила солдат в действующей армии. Севастополь, главная база Черноморского флота, был портовым городом, куда заходили корабли из зоны боевых действий. В мае 1828 года вокруг города выставили карантинные заставы. Мера, вообще говоря, разумная: профилактика всегда лучше лечения.
Но уже к лету 1829 года карантин начал обрастать абсурдными подробностями. Каждый, кто хотел въехать в Севастополь или выехать из него, обязан был просидеть в изоляции от двух до трёх недель. И не просто просидеть — содержать себя и свой скот весь этот срок за свой счёт. Крестьяне окрестных деревень быстро смекнули: везти продукты в Севастополь себе дороже. Подвоз продовольствия остановился.
Снабжение города монополизировали карантинные чиновники. Из Петербурга на борьбу с чумой выделяли деньги — и неплохие. Содержание карантина обходилось казне в 170 рублей в день. Для сравнения: средняя годовая зарплата в Российской империи составляла тогда около 30 рублей. Чиновники, врачи, комиссары, полицмейстеры получали солидные надбавки за работу в условиях эпидемии. Старший врач Севастопольского порта Пётр Ланг получал 10 рублей в день — больше, чем иной крестьянин зарабатывал за год.
Проблема была одна — чумы в городе не было.
В декабре 1829 года врачебная комиссия заявила прямо: чумы нет, повышенная смертность — результат варварского обращения с больными. Из Петербурга прислали флигель-адъютанта Николая Римского-Корсакова, дяди будущего композитора, для расследования. Комиссия обнаружила «крайне большие злоупотребления». И тут же из столицы пришло распоряжение: прекратить расследования деятельности интендантов. Комиссию свернули. Карантин остался.
Как не было чумы, но были морские купания зимой
К началу 1830 года жизнь в Севастополе превратилась в ад для бедных и в доходное место для чиновников. В городе, разделённом на слободки, самой многочисленной и самой нищей была Корабельная слободка — 352 дома, 1120 жителей, матросские семьи, портовые рабочие, вдовы. Район начинался у берега Корабельной бухты и уходил вверх до Малахова кургана. Кроме неё, были ещё Артиллерийская и Каторжная слободки.
7 февраля 1830 года Севастополь впервые в истории полностью закрыли на 21 день. Жителям запретили покидать дома. Снабжение должно было быть централизованным. Чиновники распределяли продукты — лучшие куски доставались тем, кто платил. Бедные слободки получали объедки, да и те — далеко за полночь. Когда трёхнедельный срок истёк, карантин продлили. Потом ещё раз. Жителям Корабельной слободки объявили, что их собираются выселить за город, а дома сжечь.
Доктор Пётр Ланг, главный медик порта, настойчиво твердил: чума есть. Он же изобрёл оригинальное средство профилактики — массовые морские купания. Зимой 1830 года жителей беднейших кварталов сгоняли к незамерзающим бухтам и заставляли сидеть в ледяной воде. Результат — массовые пневмонии и лихорадки. Заболевших уносили в «чумные отделения» на Павловском мысу. Условия в них описывал военно-морской врач Никифор Закревский, оставивший подробнейшие мемуары об этих событиях. Он писал: восемьдесят больных свезли на фрегат «Скорый», приспособленный под госпиталь. Там не было ни тюфяков, ни одеял, ни халатов. За неделю умерло 60 человек из 80.
В «чумные отделения» свозили целыми семьями — если кто-то из родственников умирал, в изоляцию отправляли всех. Здоровые сидели вплотную к больным. Врачи, пытавшиеся возражать Лангу, указывали: симптомы не совпадают с чумой, это, скорее всего, «ожесточённая полу-трёхдневная горячка». Ланг их не слушал. Власти тем более.
Была и другая сторона. Штаб-лекарь Шрамков, осматривавший больных, получил впоследствии девятьсот показаний от женщин, заявивших, что «претерпели истязания» от этого врача. Второй штаб-лекарь, Верболозов, фигурировал в тех же показаниях. Историк Феоктист Хартахай выпустил в 1861 году брошюру «Женский бунт в Севастополе».
Смерть Зиновьи Щегловой
31 мая 1830 года из чумного отделения вернулась домой, в Корабельную слободку, матросская вдова Зиновья Щеглова. Через несколько часов она умерла. Соседи заметили на теле следы побоев. Прибывший штаб-лекарь Шрамков констатировал: чума. Для жителей слободки это прозвучало как приговор: если подтвердится чума — карантин продлят, снова голод, снова изоляция, снова морские купания.
Женщины слободки отказались отдавать тело. Начался стихийный бунт — сначала женский, потом к нему присоединились мужья, матросы, портовые рабочие. Склад с оружием, отобранным властями у горожан после предыдущих волнений, находился именно в Корабельной слободке.
Квартирмейстер 37-го флотского экипажа Тимофей Иванов, отставной квартирмейстер-яличник Кондратий Шкуропелов и боцман 34-го экипажа Фёдор Пискарёв сформировали три вооружённые группы. Так возникла «Добрая партия» — совет руководителей восстания, куда вошли также фельдфебель Пётр Щукин, слесарь Матвей Соловьёв и мещанин Яков Попков.
На приказ военного губернатора Николая Столыпина выдать зачинщиков мятежные жители ответили словами, которые следствие зафиксировало дословно: «Мы не бунтовщики, и зачинщиков между нами никаких нет, нам всё равно, умереть ли с голоду или от чего другого».
Три дня свободы
Военный губернатор Севастополя генерал-лейтенант Николай Столыпин — герой Отечественной войны 1812 года, кавалер ордена Святого Георгия третьей степени, родной брат бабушки Михаила Лермонтова — 3 июня 1830 года усилил караулы на улицах и охрану собственного дома. В 1812 году он командовал Ямбургским уланским полком, участвовал в Бородинском сражении. Но против многотысячной толпы, ведомой отчаянием и голодом, полководческий опыт не помог.
К вечеру того же дня толпа, собравшаяся под звон набата у Адмиралтейского собора, двинулась к дому губернатора. Охранявших его 52 солдата смяли. Столыпина вытащили на улицу и убили. Вместе с ним погиб карантинный инспектор — один из главных выгодоприобретателей «карманной чумы».
Восставшие разделились на две группы. Первая отправилась снимать военное оцепление с Корабельной слободки. Солдаты, атакованные с двух сторон, отказались стрелять и присоединились к восставшим. Полковник Воробьев, командовавший оцеплением, приказал открыть огонь из пушек. Солдаты убили его самого.
Вторая группа захватила контр-адмирала Ивана Скаловского и коменданта города генерал-лейтенанта Андрея Турчанинова. С обоих сорвали эполеты и заставили дать письменные расписки: «В городе Севастополе не было чумы и нет». Такие расписки, с сургучными печатями, сохранились в следственных материалах. К полуночи город был полностью в руках восставших. Полиция бежала. Гарнизон отказался подавлять бунт. Были разгромлены дома 42 чиновников, торговцев и комиссионеров, наживавшихся на карантине.
4 июня 1830 года комендант Турчанинов, исполнявший обязанности убитого губернатора, издал приказ: «Объявляю всем жителям города Севастополя, что внутренняя карантинная линия в городе снята, жители имеют беспрепятственное сообщение между собой, в церквах богослужение дозволяется производить». Победа была одержана. Жители отслужили молебен и прошли крестным ходом.
Семь повешенных и четыре тысячи высланных
7 июня в город вошла 12-я дивизия генерала Василия Тимофеева, стянутая из Феодосии. Из Николаева прибыл главный командир Черноморского флота адмирал Алексей Грейг. Он обещал наказать чиновников, замешанных в злоупотреблениях, и призывал горожан сознаться — с обещанием помилования всем, кроме зачинщиков и убийц.
Началось следствие. Генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии граф Михаил Воронцов организовал три военно-полевых комиссии. Первая комиссия собрала 114 томов жалоб на городскую администрацию и установила: из 70 тысяч рублей, выделенных на помощь Севастополю, до города дошло 23 тысячи. Остальные украли чиновники, офицеры, спекулянты.
Вторая комиссия пришла к тем же выводам. Но Воронцов, находившийся в хроническом конфликте с Грейгом, создал третью комиссию — которая «объективно» установила: злоупотреблений не было, всё в порядке. Николай I, получив на стол противоречивые отчёты, поверил Воронцову. Наказали только бунтовщиков.
Следствие рассмотрело дела около шести тысяч человек — примерно одной пятой населения города. 1580 человек осудили. Первоначально военные суды приговорили к смерти 626 человек. Император утвердил семь приговоров. 11 августа 1830 года на территории слободок были публично повешены Тимофей Иванов, Фёдор Пискарёв, Кондратий Шкуропелов, Пётр Щукин, Матвей Соловьёв, Яков Попков и унтер-офицер Крайненко. Около тысячи человек — в их числе 423 женщины — отправили на каторгу. Комендант Турчанинов — тот, что под давлением восставших отменил карантин — был разжалован в рядовые «за малодушие и за совершенное нарушение всех обязанностей по службе» и вскоре умер. Четыре с лишним тысячи штатских депортировали из Севастополя. Ссылали вплоть до Архангельска. Слободки — Корабельную, Артиллерийскую, Каторжную — сожгли.
Холерные бунты и «бессмысленный и беспощадный»
Севастопольское восстание стало первым, но не последним. Осенью 1830 года вспыхнул бунт в Тамбове: горожане, возбуждённые слухами о холере, разгромили больницу и взяли в заложники губернатора. Местный батальон стражи отказался стрелять по толпе. Пришлось вызывать регулярные войска.
В июне 1831 года холерный бунт произошёл в Санкт-Петербурге, на Сенной площади. Толпа рабочих, крестьян и мещан, убеждённых, что врачи травят людей, разгромила центральную холерную больницу. Усмирять бунт прибыл лично император Николай I — он вышел к толпе и убедил её разойтись. Пушкин назвал такие бунты «бессмысленными и беспощадными» — и сам испытал на себе последствия карантинов, застряв в Болдине на три месяца, что обернулось «Болдинской осенью».
В июле 1831 года восстали военные поселения Новгородской губернии, Старая Русса — там убили более ста офицеров и врачей. И снова подавление войсками, каторга, шпицрутены.
Всего по официальным данным в Российской империи в 1830–1831 годах холерой заболело 466 457 человек, умерло 197 069. Холерные бунты охватили 16 губерний — как писал Пушкин, карантины «чуть не взбунтовали пол-империи». Аналогичные бунты из-за недоверия к врачам и слухов об отравлении происходили в те же годы в Венгрии, Словакии, Великобритании.
Что осталось за скобками
Власть из восстания сделала один вывод: нужно ужесточать полицейские меры. 9 сентября 1830 года учредили Центральную комиссию для пресечения холеры во главе с министром внутренних дел Арсением Закревским. Он «принял очень энергичные, но совершенно нелепые меры, всю Россию избороздил карантинами — они совершенно парализовали хозяйственную жизнь страны, а эпидемии не остановили». Тысячи людей и лошадей с обозами застревали на заставах, высиживая двухнедельные карантины — и попадая на следующей заставе в такой же.
Ни один из чиновников, уличенных в злоупотреблениях при организации севастопольского карантина, наказан не был. Расследования прекратили по распоряжению из Петербурга. «Добрую партию» повесили. Слободы сожгли. Казнокрады остались на местах.
Историки до сих пор спорят, была ли в Севастополе в 1830 году холера. Мнения расходятся. Точного ответа нет. Есть только факты: семь казнённых, тысяча сосланных на каторгу, четыре тысячи депортированных. И меткое название, которое дали этой истории сами горожане — «карманная чума».
Чума, которой не было. Но которая очень хорошо кормила тех, кто её придумал.