Семейный круг.
Как положено, благословили молодых на долгую счастливую жизнь. Встречали с хлебом-солью, с иконой, с добрыми словами, которые бабушки шептали сквозь слёзы. Людмила Николаевна, мать Глеба, держала в руках рушник, расшитый ещё её матерью, и крестила молодых широким крестом. Андрей Петрович, отец Глеба, стоял рядом, прямой как струна, и сжимал плечо сына так, что тот едва не поморщился.
По обычаю хлеб отломили, посолили… Глеб взял свою половину, Мира — свою. Глеб отломил большую краюху, Мира — поменьше. По старинной примете, тот, кто отломит больший кусок, будет в доме главным. Так и вышло , Глеб отломил больше. Но он в этом сомневался. Его Мирослава точно подчиняться не умеет. Слишком сильный характер, слишком много лет она сама принимала решения. Только компромисс спасёт их семью от противостояния. Всё это они решат потом, когда улягутся первые эмоции, когда кончится медовый месяц, когда придётся делить не только поцелуи, но и быт, и деньги, и право голоса. А сейчас — второй день счастья. Огромного, долгожданного, безграничного. Счастья, за которое они боролись , каждый по-своему, оба отчаянно.
За столом были только родители Глеба, деды, бабушки да друзья. Беседка, увитая диким виноградом, едва вмещала всех, но никто не жаловался. На столах — домашние блюда , приготовленные с любовью ,шашлык, рыба с Дона, пироги с разной начинкой. И вино — тёмное, густое, домашнее, которое дед Вася достал из подвала, где оно хранилось пять лет, дожидаясь особого случая. Свадьбу внука.
После третьей рюмки все стали родными и самыми близкими людьми. Деды перестали церемониться, бабушки перестали вздыхать, а друзья — стесняться. Дед Вася, крякнув от удовольствия, взял в руки гармонь — старую, потрёпанную, с потускневшими клавишами, которая помнила ещё его деда. Меха раздвинулись, полилась знакомая мелодия, и все, кто знал слова, подхватили.
Даже Кира подпевала. Она так и сидела рядом с Гришей , вернее, он с ней. Как нянька, как мамка и папка… так и страховал своё дитя. Он подкладывал ей лучшие куски, чуть ли ни косточки из рыбы вибирал для нее , отодвигал от неё опасную вилку, поправлял салфетку, которая норовила упасть с колен, и то и дело проверял, не дует ли ей от реки. Кира сначала фыркала, отмахивалась, но через час уже привыкла и даже не замечала его заботы.
Мира немного успокоила Черепа, выдав страшную тайну. Кире не шестнадцать, а семнадцатый год. Она пошла в школу в неполные семь лет. И сейчас перешла в одиннадцатый класс. Значит, на следующий год у неё ЕГЭ и поступление. Но до восемнадцати ещё ждать и ждать. За это время столько воды утечёт…
— Или Йети передумает, или Череп, — смеялась Кира, поглядывая на Гришу с вызовом.
Череп ничего не ответил. Только улыбнулся той своей редкой улыбкой, которая появлялась только когда он был по-настоящему счастлив. И подлил Кире компоту.
Когда уже стемнело и с Дона потянуло приятной прохладой, всех потянуло на разговоры. Не на шумные, не на весёлые — на тихие, душевные, какие бывают только в кругу самых близких. Лампочки во дворе, в беседке мерцали, комары вились над столами, а где-то на том берегу кричала выпь.
Миру расспрашивали про учёбу, про жизнь за границей. Бабушки , баба Нюра и баба Зина , слушали с открытыми ртами, когда Мира рассказывала про Сеул, про Лондон, про то, как она училась договариваться с корейскими бизнесменами и как в Париже у неё украли кошелёк прямо на Монмартре.
— Ох, господи, — вздыхала баба Зина, крестясь. — А мы и не знали, что так далеко ты была.
— А мы и не рассказывали, — улыбнулась Мира. — Боялись, что вы переволнуетесь.
— И правильно боялись, — кивнула баба Нюра. — Переволновались бы. И деды бы переволновались. А они у нас — ой-ой-ой…
Родители Глеба , Людмила Николаевна и Андрей Петрович , знакомы были с Мирославой давно, ещё со школы. Они помнили её девчонкой с голубыми глазами, которая приходила к ним в дом на пироги, стеснялась и всегда помогала убирать со стола. Людмила Николаевна тогда сказала мужу: «Хорошая девочка. Нашему Глебке подходит». И вот — подошла. Только через шесть лет.
Потом бабушка , баба Зина , не удержалась от вопроса. Она поставила пустую кружку, промокнула губы салфеткой и спросила, глядя на Миру в упор:
— А без вот этого всего нельзя было решить все вопросы? — она повела рукой, показывая на весь этот побег, на платье, на фату, на лестницу, на взмыленных лошадей (в переносном смысле). — Может, и родители бы не обиделись. А то испортили своим побегом всё отцу.
Повисла тишина. Даже дед Вася отложил гармонь.
Слово взяла Кира. Как будущий психолог и одна из инициаторов «кражи» невесты. Она выпрямилась, отставила бокал с компотом и начала говорить — чётко, уверенно, как на экзамене.
— Нельзя было им встречаться. Категорически, — сказала Кира, поднимая палец. — Слишком хорошо я знаю сестру. Она бы неделю обдумывала, взвешивала всё. И в результате пришла бы к выводу, что не может она подвести всех. Это ж... это ж конец света наступит! — она развела руками. — А этого нельзя допустить. Она ж всегда думала о себе в последнюю очередь, она ж у нас хорошая дочь.
Мира опустила глаза. Кира говорила правду , ту самую, которую Мира боялась признать даже перед собой.
— А так, когда надо было принимать решение за минуту… это как… человек тонет или пожар… надо принимать решение немедленно. Иначе… — Кира перевела дыхание. — Так и здесь. Или — или. Мирослава решила, что любовь, да и сама она дороже бизнеса, амбиций отца… Пора уже жить своей жизнью. Да и… нельзя было допустить, чтобы отец смог влиять на её решение…
Она оглядела всех присутствующих будто искала поддержки. И нашла в глазах Лены, Димы, даже сурового Андрея Петровича.
— И вот результат, — Кира кивнула на Миру и Глеба. — Они вместе. Муж и жена. Оба счастливы.
— Это точно, — вздохнула Людмила Николаевна. Она смотрела на сына, на его жену и не могла наглядеться. Но материнское сердце всё равно болело — за Бориса Ильича, за Елену Павловну. — Только… как Борис Ильич объяснил гостям всё?
Все переглянулись. Действительно как? Приглашены министры, депутаты, журналисты. И вдруг невесты нет. Жених стоит один. Скандал. Катастрофа.
Но Кира только усмехнулась.
— Ой! Вот уж за кого не стоит волноваться! — махнула она рукой. — Он у нас непотопляемый.
Она повернулась к Черепу, который сидел рядом, положив свою огромную ладонь на спинку её стула.
— Григорий! — скомандовала Кира. — Принеси ноут. Мой. Вот что ты смотришь? А? Давно бы уже…
— Кира! Прекрати! — Мира шикнула на сестру, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Ты чего так с ним? Он же не экстрасенс.
Кира пожала плечами, но в глазах её запрыгали чёртики.
— Чего? — она сделала паузу, точно собираясь сказать что-то важное. — Чтоб возненавидел! А то… собрался ждать два года… это ж контроль тотальный. А я птица вольная, свободолюбивая!
— Ага! Мы заметили, — хихикнула Лена, отставляя бокал. — Гриша… Григорий… Череп… — она передразнила интонации Киры. — У меня уже оба глаза дергаются от этого. Только и слышно это ... вольная птица… тоже мне...
Кира покраснела. Покраснела так, что даже в темноте было заметно. Она надула губы, сложила руки на груди и отвернулась — демонстративно, с вызовом. Никто не воспринял её серьёзно.
А тут и Григорий появился из полумрака с ноутбуком в руках. Он подошёл, встал рядом, заглянул Кире в глаза.
— Кто обидел… мою девочку? — спросил он, и в голосе его послышалась такая нежность, что даже бабушки заохали.
— Они! — Кира ткнула пальцем в Лену, в Миру, в остальных. — Все! Кругом враги!
Она ворчала, но веселила этим всех. Гости засмеялись, дед Вася снова тронул гармонь, но Кира шикнула на него , и он послушно замолчал.
Она включила ноутбук, быстро нашла новости города. На экране появился знакомый сайт областных сенсаций, а на нём — крупная фотография. Кира развернула ноутбук ко всем.
— Вот. Всё прекрасно! — сказала она победно.
Все придвинулись ближе, вглядываясь в экран.
Борис Ильич, улыбаясь, стоял рядом с аркой в цветах — там, где должен был ждать Миру Сергей. На нём был строгий костюм, на лацкане депутатский значок. Он выглядел довольным, расслабленным, почти счастливым.
Гости сидели на стульях, расставленных полукругом. А по проходу шла невеста — Елена Павловна. В белом платье , не таком пышном, как у Миры, но элегантном, с лёгкой фатой, приколотой к высокой причёске. Она улыбалась, держа в руках букет роз, и выглядела моложе своих лет.
Она подошла к Борису Ильичу. Он обнял её, поцеловал в щёку, нежно, почти по-юношески.
Ведущая , Мира узнала её , та самая, которая вела все корпоративы Волынских, объявляла в микрофон, что все сегодня собрались не на свадьбу дочери, а на другое торжество. Сегодня серебряная свадьба у четы Волынских. Так как тогда, четверть века назад, у них была просто роспись без особого торжества, то сегодня Борис Ильич решил устроить праздник для любимой. Она — его тыл, его муза, его опора.
И дальше поздравления гостей, праздник, веселье. На фотографиях, которые быстро выложили журналисты, все улыбались. Никто не хмурился, не шептался, не задавал неудобных вопросов. Скандал был похоронен в зародыше. Борис Ильич Волынский снова показал, что он — мастер политического дзюдо.
Кира закрыла ноутбук и посмотрела на всех с видом победительницы.
— Я же говорила, что наш папа не горит и не тонет! — сказала она. — Он — Волынский.
Мира выдохнула. Внутри отпустило то, что она даже не замечала, как зажато. Отец справился. Он не проклял её публично, не устроил скандала. Он нашёл выход. И даже мать сыграла свою роль.
Глеб сжал её руку под столом.
— Теперь всё будет хорошо, — прошептал он.
— Теперь — да, — ответила Мира, глядя на звёзды, которые уже вовсю светили над Доном.
А Кира снова заставила Черепа принести ноутбук , на этот раз, чтобы включить музыку. Заиграло что-то танцевальное, и пара за парой потянулись на импровизированный танцпол — на траву, под звёздами, под тихий плеск реки.
Бабушки ворчали, что поздно уже, но деды их не слушали. Дед Вася снова взялся за гармонь, и полилась «Катюша», и все, кто мог стоять на ногах, закружились в хороводе.
Второй день счастья подходил к концу. Но впереди было ещё много таких дней. Целая жизнь.