Ошейник был синий, выгоревший до цвета линялого неба, и на нём болтались сразу два самодельных адресника. Один – аккуратный прямоугольник из бежевой кожи, на котором ровным музейным почерком было выведено: «Цезарь». Второй – кусочек жёлтой пластмассы от старой коробки из-под пуговиц, и на нём корявыми печатными буквами стояло: «Пельмень». Кот теперь носил оба и в ус не дул.
Жил он во дворе пятиэтажки, между двумя окнами первого этажа. Окна эти смотрели в один и тот же палисадник, разделённые только водосточной трубой и кустом смородины. В левом окне жила Майя, в правом – Лев Борисович. И каждый из них был совершенно, твёрдо, до последней косточки уверен, что кот – его.
Майя выставляла блюдце на узкий жестяной карниз каждое утро в половине восьмого. Она тридцать с лишним лет проработала смотрителем в краеведческом музее, привыкла к тишине залов, к тому, что вещи надо беречь и подписывать, и кота своего подписала тоже. Адресник из кожи она сделала сама, обмерев картонкой шею зверя, пока тот ел.
– Цезарь, не вертись, – говорила она ему. – Ты же породистый. Серый, как наш мраморный лев у входа. Сидел бы на постаменте – цены бы тебе не было.
Кот ел паштет, который она покупала специально, в маленьких баночках, и слушал вполуха.
А в половине девятого тот же кот неторопливо обходил куст смородины, огибал водосточную трубу и устраивался под правым окном. Там его ждал Лев Борисович.
– Явился, морда, – ворчал сосед, опуская на карниз тарелочку с варёной курицей. – Где шлялся? Опять у кого-то клянчил? Стыда у тебя нет, Пельмень.
Пельменем кот стал просто. В первый день, когда прибился, был круглый, белобокий, и Лев Борисович, человек одинокий и насмешливый, сказал: «Ну вылитый пельмень, только усы приделать». Так и приклеилось.
Лев Борисович соседку свою знал плохо. Здоровались у подъезда, и всё. Он вообще мало с кем разговаривал – держался особняком, газеты читал, ходил в один и тот же магазин в одно и то же время. Соседи звали его нелюдимым, и он не возражал.
Так и шло. Кот ел два завтрака, спал то под одним кустом, то под другим, и обе его жизни текли параллельно, ни разу не пересекаясь. Майя думала, что Цезарь после её паштета уходит гулять по своим кошачьим делам. Лев Борисович думал, что Пельмень целыми днями где-то промышляет, а к нему приходит как к родному. Никому из них не приходило в голову, что у зверя есть вторая миска в трёх метрах за смородиной.
Майя кота подкармливала уже вторую зиму. Завела с ним долгие разговоры – не от глупости, а оттого что в квартире было пусто. Дочь жила в другом городе, звонила по воскресеньям. Раньше был муж, потом не стало, и тишина в комнатах сделалась плотной, как музейный воздух после закрытия. Кот эту тишину разбавлял. Он приходил, мяукал хрипловатым своим голосом, и день сразу обретал смысл: накормить, поговорить, вынести расчёску – Цезарь любил, когда ему чесали загривок.
Лев Борисович тоже был один. Жена ушла из жизни давно, детей не нажили. Он привык сам себе варить суп на три дня, сам подшивать пуговицы, сам разговаривать – но разговаривать только с котом, потому что кот не перебивал и не лез в душу. Пельмень был его единственным слушателем. Лев Борисович рассказывал ему про погоду, про то, что в магазине опять подняли цены, про то, что водосточная труба гремит по ночам и надо бы написать в управляющую компанию, да всё руки не доходят.
– Ты, Пельмень, философ, – говорил он. – Тебе бы только пожрать да поспать. И правильно. Чего ещё от жизни надо.
В тот вторник кот не пришёл ни к восьми, ни к девяти.
Майя постучала ложечкой по блюдцу – привычный сигнал. Тишина. Подождала час, выставила паштет на карниз свежий. К обеду паштет заветрился, а кота всё не было. Она забеспокоилась. Вышла во двор в домашних тапках, обошла куст, заглянула под лавочку, позвала. Голос её отскакивал от стен пятиэтажки и возвращался пустым.
Лев Борисович в это же время стоял у правого окна с тарелкой курицы и хмурился. Курица остывала. Кот не шёл.
– Пельмень! – крикнул он в форточку. – Кончай дурить!
Двор молчал.
К вечеру оба, не зная друг о друге, обзвонили всё, до чего дотянулись. Майя позвонила в местную группу дома, написала: «Пропал серый кот, очень крупный, ошейник синий». Лев Борисович, человек старой закалки, прошёл по двору ногами, расспросил женщину с колясочкой, дворника, мальчишку на самокате. Дворник вспомнил, что утром видел, как серого кота прижала к бордюру чужая собака без поводка, кот метнулся под припаркованную машину и там, кажется, ушибся – неловко выскочил, поджимая лапу. Кто-то из жильцов вроде бы отвёз его в ветеринарную клинику на углу.
– В какую? – спросил Лев Борисович.
– На Садовой, которая. Где вывеска с лапой.
Клиника на Садовой была маленькая, в две комнаты, и пахла там не больницей, а чем-то травяным. За стойкой сидел молодой ветеринар, Родион, в очках с тонкой оправой, и листал что-то в компьютере.
Кота принесли утром – действительно, сосед с верхнего этажа подобрал хромающего зверя под машиной и притащил, не зная, чей он. Родион осмотрел: ничего серьёзного, ушиб лапы, лёгкое растяжение, отлежится. Но на ошейнике обнаружились целых два адресника с двумя разными именами и – что важнее – с двумя разными номерами телефонов. Майя свой номер нацарапала на обратной стороне кожаного прямоугольничка. Лев Борисович свой – на жёлтой пластмассе.
Родион поправил очки и набрал первый номер.
– Алло, здравствуйте. У нас тут ваш кот. Серый такой, крупный. На ошейнике написано «Цезарь».
– Цезарь! – вскрикнула в трубку Майя так, что Родион отодвинул телефон от уха. – Живой? Что с ним? Я еду.
Трубку он положил, посмотрел на второй адресник и пожал плечами. Раз есть второй номер – надо звонить и туда.
– Алло. Здравствуйте. К нам поступил кот, серый, на ошейнике значится «Пельмень»…
– Пельмень у вас? – Лев Борисович запнулся на полуслове, а потом голос его стал строгим. – Что значит «поступил»? Он живой? Я выхожу.
Родион положил вторую трубку и нахмурился. Поднял ошейник, повертел в пальцах. Цезарь. Пельмень. Два телефона. Один кот, мирно спавший в клетке на подстилке, поджав забинтованную лапу.
– Интересное кино, – сказал Родион коту. Кот не ответил.
Майя пришла первой. Запыхавшаяся, в пальто, накинутом поверх домашнего, с пустой переноской в руке – откопала на антресолях ту, в которой когда-то возила к врачу другого, давнишнего кота. Бросилась к клетке.
– Цезарь! Господи, лапка. Кто тебя так.
– Вы хозяйка? – уточнил Родион.
– Конечно. Я его вторую зиму кормлю. Майя, можно просто Майя.
Родион уже открыл рот сказать что-то про второй звонок, но тут хлопнула входная дверь, и в клинику вошёл Лев Борисович. Тоже с переноской. Тоже запыхавшийся. Он сделал два шага к клетке, увидел спящего кота, и хмурые складки у его рта сразу обмякли.
– Пельмень, – сказал он с облегчением. – Вот ты где, бродяга.
Майя обернулась. Несколько секунд они смотрели друг на друга – соседка из левого окна и сосед из правого, оба с переносками, оба над одной клеткой.
– Простите, – сказала Майя осторожно. – Вы… за кем?
– За котом, – ответил Лев Борисович и кивнул на клетку. – За этим. Серый. Мой.
– Это мой кот, – сказала Майя.
– Ваш? – Лев Борисович усмехнулся. – Это Пельмень. Я его второй год кормлю. Курицей.
– Его зовут Цезарь, – Майя выпрямилась во весь свой невеликий рост, как выпрямлялась когда-то перед посетителем, тянувшимся потрогать экспонат. – И он ест паштет. Из баночки.
Родион за стойкой тихо положил ошейник на стол, развернул его так, чтобы оба адресника были видны, и стал ждать. Спорить с двумя пенсионерами над одной кошкой в его служебные обязанности не входило.
– Курицей, – повторил Лев Борисович. – Варёной. Без соли. Каждое утро в половине девятого.
– А я в половине восьмого, – медленно проговорила Майя. И вдруг до неё стало доходить. – В половине восьмого он у меня. А в половине девятого…
– У меня, – закончил Лев Борисович. И тоже замолчал.
Они посмотрели на кота. Кот спал. Серый, крупный, с белым брюхом, забинтованная лапа торчала наружу. На синем ошейнике, который Родион всё ещё держал развёрнутым, висели две бирки – бежевая кожаная и жёлтая пластмассовая. Цезарь и Пельмень. Один зверь на две квартиры, на два окна, на два завтрака.
Лев Борисович первым не выдержал. Он хмыкнул. Потом ещё раз. А потом, к собственному удивлению, рассмеялся – коротко, скрипуче, как открывают давно не смазанную дверь.
– Паштет, – выговорил он. – Из баночки. Скажите пожалуйста. То-то он у меня от курицы стал нос воротить. Я думал, зажрался.
– А я думала, он гуляет, – Майя прижала ладонь к губам, и в глазах у неё запрыгали смешинки. – Уходит после паштета. По делам. А он, оказывается, к вам. На второй завтрак.
– Цезарь, – Лев Борисович попробовал имя на вкус. – Это вы его так?
– Я. Он же серый. Благородный. А ваш… Пельмень – это что вообще?
– А то и есть. Круглый был, когда прибился. Белобокий. Вылитый.
Майя посмотрела на белое брюхо кота и не нашлась, что возразить. Кот действительно был отчасти похож на пельмень.
– Так, – сказал Родион, видя, что война отменяется. – Замечательно. Хозяев, выходит, двое. Лапу мы посмотрели, ничего опасного, ушиб и растяжение. Дня три-четыре покоя, тёплое место, не давать прыгать. Поправится. Только вот заберёте вы его – к кому?
Вопрос повис в воздухе. Майя и Лев Борисович переглянулись.
– Ко мне, – сказали оба разом. И снова замолчали.
Спор у стойки вышел недолгий. Майя напирала на то, что у неё тише и теплее, батарея под окном горячая, и она дома целый день. Лев Борисович возражал, что у него зато первый этаж с южной стороны, солнце до обеда, и он умеет делать перевязки – ещё с тех пор, когда ухаживал за женой. На этом доводе Майя осеклась. Что-то в том, как он это сказал – буднично, без жалобы, – сказало ей о нём больше, чем два года, что они прожили стенка в стенку.
– Давайте так, – предложил Родион, которому надо было закрывать клинику. – Заберёте на ночь к одному. Утром решите. Кот всё равно, я смотрю, ходит к обоим. Может, и выхаживать будете оба. По очереди.
Лев Борисович и Майя посмотрели друг на друга с одинаковым сомнением.
– По очереди, – повторила Майя.
– У меня сегодня, – быстро сказал Лев Борисович. – У меня перевязка, инструмент есть. Бинт, зелёнка. А завтра… забирайте к себе. С паштетом вашим.
Майя хотела заспорить, но поняла, что спорить незачем. Перевязка – это перевязка.
– Хорошо, – сказала она. – Но я приду проверю. Вечером. Можно?
– Приходите, – буркнул он. – Чего уж.
Кота переложили в переноску Льва Борисовича – свою, с продушинами, оклеенную изнутри куском старого полотенца. Майя свою пустую понесла обратно, и было в этом что-то нелепое и одновременно щемящее: шла домой с пустой клеткой, а кот ехал к соседу. Но она не злилась. Она почему-то всю дорогу до дома улыбалась.
Вечером она постучала в соседнюю дверь. Лев Борисович открыл не сразу – было слышно, как он шаркает по коридору. Впустил в прихожую, и Майя сразу увидела кота: тот лежал на сложенном пледе у батареи, лапа аккуратно перебинтована, рядом блюдце с водой и тарелочка – на тарелочке лежал размятый паштет.
– Вы паштет купили? – удивилась она.
– В магазин сходил, – ответил он, отводя глаза. – Раз ему так. Курица курицей, а раз привык к баночке… Не объедать же животину.
Майя присела на корточки у пледа. Кот приоткрыл один глаз, узнал её, заурчал. Она почесала ему загривок – он любил, когда чесали загривок, – и он подставил голову.
– Цезарь, – тихо сказала она.
– Пельмень, – так же тихо поправил Лев Борисович. Но без нажима. Скорее по привычке.
Они помолчали. В квартире у соседа было опрятно и небогато: на стене висел старый барометр, на подоконнике стояли в ряд жестяные банки из-под чая, аккуратно подписанные – «гречка», «пшено», «сахар». Музейная её душа отметила порядок и одобрила.
– Вы, говорят, в музее работали, – вдруг сказал Лев Борисович. – Дворник проболтался, пока я кота искал.
– Смотрителем. Тридцать четыре года. Сидела в зале, следила, чтоб руками не трогали. Скучная работа, скажете?
– Не скажу, – он покачал головой. – Кто-то же должен беречь. Я вот всю жизнь на заводе по приборам. Тоже следил, чтоб не сломали. Похоже выходит.
Она поднялась. Идти не хотелось. Но и оставаться повода больше не было – кот накормлен, перевязан, спит.
– Я завтра зайду, – сказала она. – После завтрака. Своего ему принесу.
– Заходите. – Он проводил её до двери. И уже в спину, когда она переступала порог, добавил: – А звать-то его как теперь будем? Раз он общий.
Майя обернулась. Лев Борисович стоял в проёме, держась рукой за косяк, и смотрел на неё с непонятным выражением – не нелюдимым вовсе, а скорее растерянным, как человек, который давно ни с кем не делил ни кота, ни завтрака, ни вечера.
– Не знаю, – честно сказала она. – Может, оставим оба? Ему-то всё равно. Он на оба отзывается.
– На оба, – согласился Лев Борисович и улыбнулся теперь уже по-настоящему, не скрипуче. – Хитрая морда. Двух хозяев завёл и в ус не дует.
– Двух, – повторила Майя.
Она шла к своей двери – три метра по площадке, мимо водосточной трубы, что гремела по ночам, – и думала, что завтра принесёт паштет, а заодно, может, позовёт соседа пить чай. Не одна же она его теперь будет выхаживать. Кот спал у чужой батареи, переноски стояли в двух прихожих, а на синем выгоревшем ошейнике болтались два адресника с двумя именами, и оба были правильные.
Что из этого выйдет, не знал никто. Ни Майя, ни Лев Борисович, ни тем более кот, которому было решительно всё равно, как его зовут, – лишь бы кормили дважды и чесали загривок. Знакомство только начиналось.