Преисподня.
Барс с закрытыми глазами мог дойти до этого ущелья, до того места, где остались его друзья. Он шёл, не сверяясь с картой, не вглядываясь в приметы. Он как настоящий барс, крадущийся по следу, двигался бесшумно, нюхая воздух. Каждый камень, каждая расщелина были знакомы ему после той операции.
Рассвет застал их на том самом месте, где… Где разворачивались последние минуты боя. Там, где в последний раз видели Гордого и Черепа.
Барс остановился, огляделся. Тишина. Только ветер гулял по ущелью, поднимая мелкую каменную пыль. Там уже не было трупов. Ни своих, ни чужих. Только кровь на камнях — чёрная, въевшаяся в серый гранит. И , прав полковник , пыль и камни. Мёртвые, безмолвные камни.
Барс не поверил. Он осмотрел каждый сантиметр земли, каждую трещину в скалах. Прошёл туда и обратно несколько раз по тому маршруту, где шёл бой. Где ракеты с вертушек утюжили квадрат. Квадрат, который назвал Глеб. Глеб вызвал огонь на себя. Так бывает часто, когда иного решения просто нет. Прикрывая отход товарищей, опытный командир принимает единственно верное решение — накрыть позицию с воздуха , где сам находится, чтобы враг не прошёл дальше. Барс знал это. Понимал. Но принять не мог.
— Осмотреть всё! — приказал он сержантам.
Они, двое молодых, но уже обстрелянных парней, рассредоточились, заглянули под каждый уцелевший камень, в каждую щель. Переворачивали валуны, за которыми могли укрыться раненые. Обыскивали расщелины, куда можно было бы пролезть человеку.
Ничего! И никого! Тишина.
Сержанты переглянулись, пожали плечами. Один, тот, что помоложе, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Барс взглядом заставил его замолчать.
Андрей стоял, сжимая кулаки и челюсти. Костяшки побелели, желваки ходили ходуном. Он смотрел в небо — чистое, утреннее, равнодушное. Где-то высоко в синеве кружила птица. Жизнь продолжалась. А здесь, внизу, всё замерло.
И вдруг…
Он взмахом руки дал команду лечь и приготовиться. Сержанты, привыкшие к внезапным командам, быстро залегли за камни, передёрнули затворы, взяли на прицел склоны. Барс стоял, замерев на месте, прислушиваясь к внутреннему чутью, которое не раз спасало ему жизнь. Крылья носа трепетали, как у хищника, почуявшего добычу. Он опустил глаза. Прямо под ногами, у самой земли, между двумя огромными камнями, виднелась узкая щель. Он опустился на корточки, потянул носом воздух.
— Уже глюки долбят? — подумал он, почувствовав запах кофе и тушёнки. Запах шёл из-под земли, из этой чёрной, едва заметной расщелины.
— Барс! И чего замер? Долго ты… — раздался из-под земли голос Черепа. Спокойный, ровный, как всегда. — Мы тут стол накрыли, ждём.
Барс мотнул головой, не веря своим ушам. Голос был настоящий, не плод воспалённого воображения.
— Или твой аппетит ушёл в отставку? Токсикоз? — продолжал Череп, и в голосе его слышалась лёгкая усмешка.
Барс упал на камни, прильнул к дыре. Глаза его, привыкшие к темноте, различили внизу, глубоко, чьи-то лица.
— Череп! Гордый! — прошептал он. Нет, не прошептал. Выдохнул. А хотелось орать во всё горло, перекрывая ущелье, горы, само небо.
— Ага! — усмехнулся Череп. — А ты кого ожидал? Чехов? Или духов? Давай уже освобождай! А то мы здесь… разжирели на халявных харчах.
— Так даже мощные экскаваторы не работают, — добавил голос Глеба, чуть более хриплый, но живой.
Барс подал знак сержантам. Те подбежали, увидели щель, поняли без слов. Начали разбирать камни, отбрасывая их в стороны. Работали как одержимые, срывая ногти в кровь, выворачивая тяжёлые глыбы, завалившие вход. Барс работал наравне с ними, не чувствуя ни боли, ни усталости.
Через час, когда лаз стал таким, что можно было протиснуться вниз, Барс не стал дожидаться, пока расширят ещё. Он сунулся в дыру, протиснулся, спрыгнул вниз, приказав сержантам охранять вход снаружи.
Обнимались молча. Ведь настоящие мужчины не плачут. А слёзы блестели в глазах у всех троих. Череп хлопал Барса по спине своей здоровой рукой, Гордый сжимал его плечо.
— Что так долго? — ворчал Череп, отворачиваясь, чтобы скрыть влажные глаза. — Мы тут…
Он показал рукой на подземное помещение, в котором они провели эти дни. Барс огляделся и присвистнул.
— Ничего себе! Да вы тут… санаторий!
Помещение было большим, явно рукотворным — старый бункер или естественная пещера, оборудованная под долговременное укрытие. Повсюду были сбиты из досок ярусы — нары, лежаки. В одной «комнате» — спальня человек на десять, с тюфяками, набитыми сеном. Дальше — кухня , примитивный очаг, запас дров, кастрюли, котелки. Рядом — подобие туалета и душа. Там же стояли большие баки с водой. В отдельном помещении — комнатка командиров. Лежаки там были пошире, даже с постельным бельём, не такое рваное и грязное, как на нарах для рядовых. Стоял стол, сейф, вскрытый и распахнутый. Рядом с сейфом мешок с документами.
— Да тут… — Барс не находил слов.
— Ага, — кивнул Гордый, опираясь на самодельный костыль. — Жратвы и остального на три зимы хватит. Видимо, здесь и зимовали. А ещё… без помощи местных точно не обошлось.
Он показал на хлеб, лежащий на столе , румяный, душистый, явно из печи, почти свежий.
— Как вы сюда попали? — спросил Барс, оглядывая друзей. Только сейчас он заметил, что оба они перевязаны.
Друзья сидели за столом. Пили кофе — настоящий, растворимый, но какой же вкусный после всего. Наверху два сержанта тоже сидели у входа, с кружками горячего напитка, ожидали подмогу, которую Барс уже вызвал по рации.
У Гордого нога была повреждена , сильный ушиб и вывих, и рёбра , судя по тому, как он двигался, пару штук треснуло. Череп задел свой череп о камни при падении , на голове красовалась повязка, и повредил руку и ногу. Но оба были живы. Говорили, улыбались.
— Как? — переспросил Глеб, поморщившись, когда неудачно пошевелился. — А мы и сами не поняли. Когда наши… когда всё началось, мы залегли за огромный валун, но… тут такое было…
— Ага! — подхватил Череп. — Я сверху на командира…
— Череп! Ты всегда… любитель сверху! — по-доброму шутил Барс. Он так рад был видеть друзей, что в груди сердце щемило. Он не ошибся, он не зря рвался сюда.
— Иди ты! — огрызнулся Григорий. — А ты только снизу предпочитаешь? Так вот… после очередного залпа… камни, земля… и мы летим. Я почему-то первый, Гордый на меня. Я решил, что всё… летим прямо в преисподнюю прямиком. Но… очнулся , а подо мной какой-то мешок с сеном. Им мешки набиты, матрасы такие. Это нас и спасло.
Он перевёл дыхание, потёр ушибленную руку.
— Ну потом… обезбол, перевязали друг друга. Обследовали всё. Пожрали. Ну а чо добру пропадать? Шоколад и тушёнка импортные. И не только. Вот только выход завалило. Хорошо, что щель осталась, край неба видно и воздух есть. Пытались выбраться, но…
— Видно, они плохо закрыли вход, хотели вернуться, но мы их отрезали, — продолжил Гордый. — Всё так умно придумано, хрен найдёшь. Горы, кусты, камни… Мы кричали , никто не слышал. А тут такие камни… вдвоём не сдвинуть. Ждали.
Барс слушал, сжимая кружку с кофе. Не верил, что всё закончилось. Что они живы.
Подмога пришла через два часа. Эвакуационная группа, врачи, носилки. Гордого и Черепа аккуратно подняли наверх, погрузили в бронетранспортёр, отвезли во временный полевой госпиталь.
Часа через три Череп и Гордый лежали на белых простынях в чистой палатке. Врач , молодой, но толковый , закончил осмотр, написал заключение.
— Угрозы для здоровья нет, — сказал он. — Пару рёбер у каждого повреждено. У капитана Гордеева сильный ушиб ноги и вывих. У старшего лейтенанта Черепанова — небольшая рана на голове, рваные раны на руке и ноге. Всё зашили, обработали. Остальное обследование уже на «большой земле».
А ещё они притащили достаточно ценные документы из найденного сейфа. Язык, на котором они были написаны, знал только Глеб , он просмотрел их, пока ждали помощи, и понял, что это не просто бумажки. Схемы, планы, списки. По мимо оружия , здесь проходил путь запрещенки . То, за чем они, по сути, и приходили в это ущелье.
Как только парни вернулись в расположение своего лагеря , Глеб и Череп, хоть и на костылях, но на своих ногах, сразу позвонили любимым. Связь наконец-то появилась.
Мирослава не плакала в отличие от Кати. Катя, услышав голос Андрея, разрыдалась в трубку, всхлипывая и причитая: «Живой, живой!». Мира потом тоже заплачет , когда повесит трубку, когда останется одна. А сейчас она слышала голос Глеба. Усталый, хриплый, но родной.
— Мирош, — сказал он. — Я скоро. Всё хорошо.
— Я знаю, — ответила она. И просто рассказала о самочувствии — как дышится, как спит, что ест. О том, что малыш растёт. — Малыш передаёт папе привет, — добавила она. — Толкается уже. Значит, ждёт. Мы скучаем, любим и ждём твоего возвращения.
Глеб молчал несколько секунд. Потом сказал: «Передай малышу, что я его тоже люблю. И вас. Очень».
Кира, в своейственной ей манере, наехала на Черепа за долгое молчание.
— Череп! Ты что творишь? — голос её звенел. — Две недели тишины? Две недели! Я себе все ногти сгрызла! А если бы я замуж передумала? А? Все! Не выйду за такого...Йети!
— Не передумаешь, — спокойно ответил Череп, улыбаясь в трубку. — Я тебя не для того искал, чтобы ты передумала.
— Ещё раз так пропадёшь , и я точно не выйду за тебя замуж! — заявила Кира, но в голосе её дрожали слёзы.
— Тогда придётся тебя украсть и спрятать, пока не согласишься, — усмехнулся Григорий. — Есть у меня одно местечко на примете. Правда, оно теперь не секретное. Придётся новое искать.
— Врёшь ты всё, — шмыгнула носом Кира. — Только попробуй.
— Я тебя люблю, колючка, — сказал Череп. — Слышишь?
— Слышу, — тихо ответила Кира. — И я тебя. Возвращайся.
Парни позвонили всем родственникам — мамам, папам, бабушкам. Коротко, по-солдатски: «Живы, здоровы, скоро домой». Бабушки плакали в трубку, мамы крестились, отцы крякали, сдерживая эмоции.
В гарнизоне, в квартире на третьем этаже, Мира сидела на диване, обняв подушку Глеба, и улыбалась. Катя, уже пришедшая в себя, чайник ставила на кухне. За окном темнело . Весенний день угасал, уступая место ночи.
Мира положила руку на живот. Малыш толкнулся , ответил на слова отца.
— Слышишь? — прошептала она. — Папа скоро вернётся.