— Миша, я записала тебя к психологу, — объявила жена, Оксана. — Сходи. Ты так совсем скатишься, и мы все потеряем.
— Что именно ты боишься потерять? — ровным голосом спросил Михаил.
Она боялась за его работу, за нашу спокойную жизнь, за всё разом. Конечно, дядя Миша имел вес в институте, его там ценили, но сколько можно прогуливать да приходить с похмелья.
Это всё — про жизнь, без прикрас.
Его все любили. Он был… особенный. Душа компании, наш дядя Миша. Большой, громкий, с вечной хитрой искрой в глазах. Когда он входил в дом, всем сразу становилось теплее. Я, честно, побаивалась его поначалу, уж слишком яркий. А потом привыкла и полюбила, как родного. Он умел из любой ерунды сделать праздник, из обычного воскресенья — событие, которое потом вспоминают годами. Даже моя мама, женщина строгая и неулыбчивая, при нем оттаивала и начинала смеяться, как девчонка. Было в нем что-то настоящее, незаемное, чего не подделаешь и не сыграешь. Люди тянулись к нему, как к теплу.
— Ей жить. Может, она еще счастливей нас будет, — сказала мама, когда я объявила, что выхожу за Пашу.
Мама только пожала плечами. У нас в семье уважали свободу выбора, даже если выбор казался спорным.
Я была влюблена в Пашу по уши, и мне было все равно, что скажут.
— Да не дрейфь ты, Катюха! — сказал Паша, обнимая меня за плечи перед дверью родительского дома. — Мои тебя обожать будут. Главное, дядьку моего не пугайся, он с виду грозный.
И радостно заржал, как молодой жеребец.
А потом мы вошли в дом, но я не успела толком осмотреться, как меня подхватило и закружило.
— О-о, вот это королева! Паш, ты только глянь, какую красавицу себе отхватил! — загремел низкий голос.
Так я его и увидела. И только потом заметила насупившуюся тетю Галю. Мать Паши смотрела на брата с какой-то усталой нежностью.
Михаил, объявив меня «королевой», задал тон всему вечеру. Тетя Галя не сказала ни тени упрека, хотя я чувствовала: ей хотелось бы знакомство поскромнее, потише. Но против брата она никогда не шла.
Посидели на тех смотринах мы хорошо. Дядя Миша, душа компании, рассказывал байки про свои походы так, что мы хохотали до слез и слушали, открыв рты. Я и не думала, что взрослый мужик может так заразительно радоваться жизни.
Отец Паши, Олег, только улыбался в усы да посматривал то на свою жену, то на ее шумного брата. Видно было, что в этой семье дядя Миша — главная звезда, и все к этому давно привыкли. Он не задавался, не тянул одеяло, просто был такой от природы. Свет от него шел. Я тогда подумала: вот бы и мне такого дядьку.
На свадьбу, которую мы играли в деревне, и куда даже удалось затащить моих чопорных родителей, дядя Миша приехал первым и уехал последним.
— А где работает твой дядька? — запоздало спросила я уже мужа.
Михаил был не похож на свою сестру, простую деревенскую женщину, тетю Галю. Видно, в кого-то другого пошел, в породу позвонче.
— Он преподает в институте. Там, где я учился.
— Да? А что преподает?
Паша окончил вуз, и это дополнительно примиряло моих маму и папу с выбором дочери.
— Физкультуру.
— Серьезно?
На физрука дядя Миша был похож меньше всего. Я бы скорее поверила, что он артист или геолог.
— Им там, наверное, хорошо платят.
— Уж поверь! Он там еще и к руководству каким-то боком. Я ж у него учился.
Уже позже я узнала, что помимо обычных занятий дядя Миша возил студентов в походы. Настоящие, с рюкзаками и палатками. Пешие маршруты по горам и лесам, сплавы по рекам. Возил на Алтай, в места суровые, но не самые опасные, без всякого там альпинизма с веревками. Студенты его обожали. Записывались в очередь за полгода. Он умел зажечь, повести за собой, и каждый чувствовал себя рядом с ним чуть смелее и чуть сильнее. Для многих ребят эти походы были лучшим, что вообще случилось в их студенческой жизни, тем, что потом, спустя годы, они вспоминали на встречах выпускников в первую очередь. Кто-то после этих сплавов выбирал спорт делом жизни, кто-то находил там будущую жену, кто-то просто впервые в жизни ночевал под открытым небом и видел настоящие звезды. И вся эта затея держалась на одном человеке, на его азарте, выносливости и неподдельной любви к своему делу. Институт, конечно, гордился таким преподавателем и закрывал глаза на его вольный нрав.
Но беда все равно случилась, и дядя Миша винил в ней одного себя. В одном из походов парнишка, Костя, оступился на склоне и упал. Неудачно, очень неудачно. Повредил спину так, что встал вопрос, сможет ли он вообще ходить.
Врачи сказали, что повреждения серьезные. Шанс снова встать на ноги был, но небольшой, и путь этот долгий — месяцы, а то и годы тяжелой реабилитации. Дядя Миша поседел за те недели, что Костя лежал в больнице. Он сидел под дверью палаты, ловил каждого врача, оплачивал что мог. Винил только себя, хотя формально вины его не было, все разрешения и бумаги были в полном порядке.
Он помогал семье Кости, чем мог. Транспортом. Деньгами. Отбывал свои часы на работе как тень. Привозил продукты. Нанял хорошего реабилитолога. Делал все, чтобы хоть как-то загладить то, чего загладить нельзя.
— Миша, я записала тебя к психологу, — объявила жена, Оксана. — Сходи. Иначе ты нас всех под монастырь подведешь.
— Что именно ты боишься потерять? — ровным голосом спросил Михаил.
Она боялась, что его выпрут с работы. Конечно, дядя Миша еще держался, но было видно: долго так не протянет. Перегар, опоздания, потухшие глаза.
Дядя Миша был весельчаком, балагуром и душой компании. А стал замкнутым и потерянным. Все случилось не вдруг, а медленно, по капле, и от этого было еще страшнее смотреть.
Родители Кости отказались от его помощи. Мать парня, невысокая усталая женщина, как-то сказала ему прямо.
— Михаил Матвеевич, перестаньте вы так убиваться! Может, и есть на вас доля вины, но ведь не вы же его толкнули.
— А вы-то в чем виноваты?
— В том, что отпустила его в этот поход, будь он неладен! — она вдруг заплакала. — Я ж чувствовала. Сердце не на месте было. А он: мама, да что ты, дядя Миша опытный, с ним не пропадешь. Вот и не пропал. Только теперь лежит. И я виновата, что отпустила, и вы, что повели. И никто не виноват. Так бывает.
Дядя Миша расстроился еще сильнее. Он справлялся с чувством беды и вины единственным доступным ему способом — заливал. Сначала по чуть-чуть, по вечерам. Потом все больше. Тетя Галя пыталась его трясти, кричать, стыдить.
— Тебе заняться, что ли, нечем? Так давай я тебя займу! Вон забор у меня валится! — наседала она на брата.
— Том… Галь, почему вы меня не понимаете?
— Понимаю. Случилась беда, ты не доглядел. И что теперь? Всю жизнь себя казнить? Парню этим не поможешь, а себя угробишь. Очнись!
Приходил как-то дядя Миша и к нам. Но уже после того, как от него начало попахивать с самого утра. Сел на кухне, обхватил голову руками. Я налила ему чаю, а он смотрел в чашку и молчал. Потом поднял на меня глаза, и я аж вздрогнула — столько в них было пустоты. Будто внутри у человека выключили свет. Тот самый свет, что когда-то от него шел на всех. Паша пытался завести разговор о работе, о завтрашнем дне, а дядя Миша только отмахивался: да брось, Паш. Какое будущее. И в этом «какое будущее» было столько обреченности, что у меня мурашки побежали. Я тогда первый раз подумала: а ведь он и правда может пропасть. Совсем. И мы все будем стоять и смотреть.
Рвануло сначала дома. Дядя Миша пришел в один прекрасный день и нашел свои сумки на лестничной площадке. Аккуратно собранные. Замки Оксана поменяла. Записку оставила короткую: так будет лучше для всех. Дочь, Настю, забрала к своей матери. Вот и весь разговор после стольких лет.
Дядя Миша отнес вещи в гараж. Пока туда. Надо было снять квартиру, но он все тянул, говорил, что вот-вот все наладится. Ничего не налаживалось. Холодный бокс с печуркой, и там он и обосновался среди старых покрышек и банок с краской.
Среди родственников поднялся шум. Все возмущались поведением Оксаны. Квартиру эту, между прочим, покупали еще на деньги, что дядя Миша от родителей получил. А она его — за порог.
— Ты чего, как лопух? — кричала на него сестра. — Ты имеешь полное право на свою долю! Иди к юристу, отсуди!
— Галь, не ори, — морщился дядя Миша. — Голова и так раскалывается.
— Еще бы она у тебя не болела! Так пить. Иди и борись за свое, не будь тряпкой!
— Да не хочу я ничего! Что вы все ко мне пристали?
Никто из родни, а ее у дяди Миши было немало, так и не забрал его к себе. Кто-то боялся за свой покой, кто-то за детей, кто-то просто не хотел связываться с пьющим, и их можно было понять. Все жалели, охали, осуждали Оксану на семейных посиделках, цокали языками, какой был мужик и до чего докатился, но дверь свою на ночь никто не открыл. У всех находились причины. Веские, разумные, очень человеческие причины. У одних ремонт, у других теща гостит, у третьих ребенок маленький и пример нехороший. И вроде каждый по отдельности прав, а в сумме выходило, что взрослого, еще недавно всеми любимого мужика просто оставили замерзать в гараже среди старых покрышек. Семья большая, а ночевать ему негде.
К нам он тоже как-то заехал. Я поразилась: дядя Миша до сих пор где-то берет деньги на выпивку, а на квартиру все нет.
— Куда он пойдет на ночь глядя? — зашипела я на Пашу, когда дядя задремал в кресле.
— Рит… Кать, ну постелю я ему, а дальше? Жить у нас негде, мы сами в однушке с ребенком.
— Где ж он спит?
— В гараже. Он у нас помылся, вещи я в стирку закинул.
— Чего он не снимет квартиру?
— Все ждет, что с работы попрут.
— Господи… когда у него этот парень со склона упал?
— Да около года назад уже…
— Сколько ж можно убиваться! Такой мужик был. И во что превратился, — я чуть не плакала.
— Паш, закрывайся, я пошел, — буркнул дядя Миша, проснувшись, и засобирался в свой гараж.
Мой муж, который под эту лавочку тоже выпил с дядей Мишей тем вечером, посмотрел на меня как-то странно.
— Что?
— Да все думаю над тем, что ты сказала. Классным он был. А мы все смотрим, как он гаснет.
— Он сопьется и умрет, — сказала я.
— Ну… так и бывает.
— Но почему вы ничего не делаете? У вас большая семья. Кроме тебя, еще куча народу. Неужели всем все равно?
— Согласен. Но если он сам не хочет в этом разбираться, что мы можем сделать? Насильно мил не будешь.
Я была в тот вечер очень зла на жену дяди Миши. Попадись она мне — высказала бы все. Бросить человека в беде, когда ему хуже всего. А ведь клялась когда-то.
Алла была старше меня лет на десять и жила в квартире слева от нас. Разведенная, с сыном. Веселая, легкая, не из тех, кто киснет. Мы с ней дружили, насколько можно дружить через лестничную клетку.
— А! Просто разлюбили, — пожала она как-то плечами про своего бывшего.
— Ты так спокойно об этом говоришь…
— Так а чего уже беспокоиться-то? Мы рано поженились. По страстной влюбленности. А любовь, она ведь не вечный двигатель. Прошла, и спасибо за сына. Жизнь на этом не кончается, а только по-настоящему начинается.
Я ее тогда как-то сразу зауважала. Алла не боялась остаться одна, потерять, начать заново. В ней была какая-то спокойная сила.
В то утро она явилась ко мне ни свет ни заря, прямо в халате.
— Я вчера на лестнице столкнулась с мужичком. Выходил от вас. Что за парень?
— Ну-у… как парень? Ему сорок четыре. Или уже сорок пять.
— Так и мне не восемнадцать. Кто это?
— Да я ж тебе рассказывала! Помнишь? Дядька Пашин. Михаил. У которого жена-стерва за дверь выставила.
— Мам, я есть хочу! — весело завопил Тёма из комнаты.
— Да ты мой заинька! — умилилась Алла. — Всегда такой позитивный, в меня.
— Хочешь есть, топай на кухню! — крикнула я сыну и спросила у Аллы: — А ты чего им интересуешься-то?
— Ага, буду чай. Так это и есть тот самый дядя Миша?
— Ключевое слово «был». Сейчас он сильно изменился, не узнать.
— Надо же. А выглядит неплохо. Мне прям понравился… нет, я заметила, что выпивший. Но глаза хорошие.
— Пьет он, Аль. Неприятности забухивает. Что ж в этом хорошего.
— М-да… — только и сказала Алла.
Какое-то время она думала, видимо. А потом пришла и сказала прямо с порога.
— Знакомь! Не идет он у меня из головы, дядя Миша ваш.
Я чуть не разрыдалась. Жена, дочь, вся родня — все махнули на человека рукой. А чужая, в общем-то, баба загорелась его вытащить.
— Ты уверена, Алла?
— Попытка — не пытка. Сама же знаешь: лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и всю жизнь гадать.
Мы с Пашей отправили Тёму к моим родителям, накрыли хороший стол, не пожадничали, и пригласили обоих. Как бы невзначай, по-соседски, без всякой помпы и сватовства. Дядя Миша пришел чисто выбритый, в выглаженной рубахе, даже букетик полевых цветов притащил, неловко, как мальчишка. Видно, Алла его уже как-то успела предупредить через меня, и он, к моему удивлению, не отмахнулся, а подтянулся, собрался.
— Спелись, голубки, — хохотнул Паша, когда они уехали вместе. — Интересно, справится она?
— Она легкая. Если справится, то легко. А не выйдет — так и убиваться не станет, не из таких.
Алла пришла ко мне через день и сказала.
— Вызвала врача. Прокапывают его. Через знакомую больничный сделала, чтоб с работы не выгнали. Не успели Мишу твоего совсем уж списать.
— Думаешь, не будет больше пить? — усомнилась я.
— Ну, у него выбор-то небольшой. Или жить со мной по-человечески и не закладывать за воротник, или дальше гнить в своем гараже. Я ему так и сказала. Без надрыва. Он взрослый, пусть решает.
Да. Я в ней не ошиблась.
Дядя Миша не стал убежденным трезвенником. Он по-прежнему может выпить в компании или на праздник, как все. Но того беспросветного запоя, той черной ямы больше нет. Алла как-то незаметно вернула его к жизни. Не подвигами, не нравоучениями. Просто была рядом, верила и не давала раскисать. Он снова стал ходить на работу с прямой спиной, снова взялся за своих студентов, хоть в большие походы пока и не водил. Снова стал шутить так, что мы хохотали до колик за столом. К нему вернулся тот самый внутренний свет, который мы все так любили и который чуть совсем не погас в том холодном гараже. А самое главное, он снова стал собой, тем настоящим дядей Мишей, по которому мы все скучали.
Через год после знакомства Алла забеременела, и дядя Миша от счастья словно помолодел лет на десять. Я смотрела на него и не верила, что это тот самый человек с пустыми глазами на моей кухне.
— А Настя?
С дочкой он почти не видится. С Оксаной разводился через адвоката. Квартиру, само собой, оставил ей и дочери.
— Настя, Кать, под полным влиянием матери. Я не стану навязываться, раз ребенку так спокойнее. Подрастет — сама решит, захочет меня видеть или нет. Я приму любой ее выбор.
Я вздохнула, но подумала: логично. Хоть и горько.
— Кстати, я ведь так и не поблагодарил тебя, Катюль, — улыбнулся дядя Миша.
Прежний, веселый и обаятельный, наш любимый дядя Миша.
— За что?
— За Аллу. За счастье, за любовь. За то, что не дала пропасть.
— Ну что вы… это просто случай, — отмахнулась я.
Банальность от автора, простите: случайности не случайны.