Павел спускался по тропинке к реке. Утро стояло тихое, ясное, и день обещал быть жарким. Туман над водой расходился медленно, как лёгкая кисея, а в кустах уже вовсю пересвистывались птицы.
У поворота он заметил мальчишку, который тоже шагал к берегу с удочкой на плече. Это был Тимофей с соседней улицы, попросту Тимка.
— И ты туда же, на рыбалку собрался? Умеешь уже, что ли? — остановился Павел.
— Умею, не первый раз. Только клюёт не всегда, вот прикорма взял: пшёнка с маслом. Я её сам запарил, дед научил. Говорит, на запах любая рыба подходит.
— Ну, пошли со мной. Я место знаю, там точно поймаем. Павел повёл мальчика вдоль берега. За ивняком открылся глухой омуток с тёмной, почти стоячей водой, течение там было слабое, самое то для поплавка. Рыба в таких местах сама на крючок идёт. Над водой толклись мошки, солнце блестело так, что приходилось щуриться.
Павел окончил школу в прошлом году и поступил в техникум, который находился в городе. Учёба уже закончилась, и на всё лето он вернулся домой, в деревню. Чтобы не сидеть без дела, подрабатывал на стройке. А по выходным с самого утра уходил на рыбалку, и это было его любимое время. Тимку он помнил с прошлого года, только тогда тот был мелкий и ходил на берег разве что смотреть.
— А Дашка у вас как? — спросил будто между делом Павел. — На танцы свои так и бегает?
— Да больше по дому она, — отозвался Тимка. — Сейчас самое время: огород, козы, ягоды пошли, мать одна не успевает, а на танцы если и выберется, то к темноте уже дома, у нас с этим строго.
— Молодец она. Так и надо... — с облегчением выдохнул Павел.
Павел был безнадёжно влюблён в Дашу. Тёмные глаза, русая коса, привычка смеяться в ладошку, и от этого смеха у него всё переворачивалось внутри ещё со школы: Даша училась на класс младше.
Только надеяться на взаимность он не мог. Невысокого роста, рыжий, с веснушками по всему лицу: ну куда мне до неё, вздыхал он про себя, а возле Даши и без того хватало желающих проводить до калитки.
В то утро рыбалка задалась, клевало бойко. Тимка ловко управлялся со своей удочкой, радовался каждой рыбёшке и совсем не заметил, как Павел потихоньку переложил почти весь свой улов в его ведёрко. А когда заметил, захлопал глазами.
— Ты чего это? — не понял мальчик. — А сам как?
— А я её в тарелке не очень уважаю. Мне сам процесс нравится: рыбку ловить, на воду глядеть. Подумать опять же. Так что забирай. Только пусть мать пожарит, скажешь, сам наловил.
— Ещё бы! — просиял Тимка.
Так и началась их дружба. Павел стал брать мальчика с собой на рыбалку, расспрашивал понемногу о Даше, покровительствовал, как старший брат: то крючков отсыплет, то снасть поправит, а однажды пообещал отдать ему свой старый велосипед, когда осенью уедет.
Тимка в своём старшем товарище души не чаял. Дома у него только и разговоров было, что про Павла.
— Нашёл себе друга, — улыбалась Даша. — Тебе бы с ровесниками бегать, а ты за взрослым парнем хвостом ходишь. И что вы там делаете вдвоём целыми днями? Он хоть спрашивает про меня?
— Редко, — соврал брат и даже отвернулся для убедительности. — Чего ему про тебя спрашивать? Больно надо. Мы всё про снасти разговариваем да про то, где клёв лучше. А ты не задавайся, тебя наши дела не касаются.
— Очень надо. Велосипед-то не мне обещали, а тебе, — фыркнула Даша.
— Слушай, отнеси сестре, скажи, у забора нарвал, — Павел сунул мальчику охапку ромашек.
— А чего сам-то не отнесёшь?
— Ты неси давай. Потом объясню.
Так Тимка принёс сестре первый букет от Павла, чем сильно её удивил: у забора отродясь не росло ромашек, а брат краснел и путался в ответах, как мелкий жулик.
— Так, говоришь, понравились ей наши с тобой цветы? — назавтра переспрашивал довольный Павел. — Прямо в банку с водой поставила, на подоконник? А вечерами она как, не гуляет ни с кем?
— Неа, дома сидит. Гришка вон заходил два раза, в клуб звал. Так она его даже до калитки не проводила, прямо через окно отказала.
— Ух, этот Гришка ещё... — краснел Павел. — Ты там поглядывай за ним, и если что, сразу мне докладывай.
Тимка же советовал своё.
— Так сам бы и пришёл к нам вечером. Может, она и пойдёт с тобой куда-нибудь. Чего ты всё время через меня-то передаёшь?
— Цветы не в счёт, — озабоченно пробормотал Павел. — Тут надо бы что-то такое придумать, чтобы она сразу всё поняла...
— Что? — спросил Тимка.
— Возьму и скажу ей всё. Сам. Подойду вечером и скажу, как есть, без записок и букетов.
— Прямо вот так подойдёшь и скажешь? — Тимка даже привстал с бревна.
— А чего тянуть-то? Я взрослый уже, не пацан какой-нибудь.
— Да ты что! Испортишь всё разом. Она же не догадывается ни о чём. Пусть сперва привыкнет, что ли. Ты носи пока, а я передавать буду, как раньше. А там поглядим, — затараторил мальчик с таким жаром, будто решалась его судьба.
Теперь Тимка передавал сестре кроме цветов конфеты, пироги и даже мороженое из сельмага.
— Ишь ты, как друг-то старается, — улыбалась мать Даши. — А ты, дочка, что же ему в ответ-то?
— А что мне делать? Я «спасибо» всегда передаю, — пожимала плечами Даша.
Но однажды Тимка перекупался в реке, продрог и слёг с простудой посреди лета. Мать, уходя с утра на ферму, наказала Даше глядеть за братом и никуда не отлучаться.
— Надо бы лекарство тебе дать, у тебя жар. А у нас, как назло, ничего нет...
Тут в дверях показался Павел.
— А я вижу: калитка у вас открыта. Да и мать вашу по дороге встретил, сказала, Тимка захворал. Вот и зашёл проведать больного, — объяснил он с порога, стараясь не смотреть на Дашу.
Павел смотрел всё-таки на неё, а Даша спросила про аспирин.
— Это я мигом. Сейчас принесу. А нет у нас, так у соседей спрошу.
Павел умчался и уже через какие-то четверть часа принёс таблетки.
— Ну ты прямо метеор, — удивилась Даша. — Спасибо. Дам ему таблетку, и пусть спит.
Даша и Павел сидели возле Тимки и вполголоса переговаривались. А мальчик всё просил Павла не уходить.
— Сегодня же выходной. Посидишь ещё немного со мной?
— Тогда сейчас все вместе обедать будем, а потом чай пить, — решила Даша и загремела посудой так, словно гости у них бывали каждый день.
После обеда и выпитой таблетки Тимке полегчало, и он запросился посидеть на крылечке, на солнышке.
— А я ведь сегодня картошку собиралась начать копать, — вздохнула Даша, глядя на огород.
— Так пусть себе лежит твоя картошка. Хотя нет: мы с тобой вдвоём её сейчас быстро выкопаем, — предложил Павел.
Они взялись за работу, уложив прежде Тимку в постель.
Теперь Павел навещал больного каждый вечер. Приносил то кулёк карамелек, то новых крючков, то журнал с картинками, и сидел подолгу, рассказывая, как идут дела на стройке и какая нынче рыбалка. Тимка слушал, кивал и поглядывал хитрющими глазами то на него, то на сестру: та в эти вечера отчего-то не уходила из комнаты.
Дружба оказалась не просто времяпровождением: понемногу они с Дашей каждый вечер хозяйничали то в огороде, то во дворе.
— А парень-то какой работящий, — говорила мать Даше, кивая на поправленный забор. — Только чудной какой-то: всё ходит и ходит, а в кино тебя так и не позовёт никак.
— Да он и не зовёт меня никуда, а я бы пошла, — отвечала Даша как будто в пустоту.
— Да скромный он просто, а не чудной! — горячо заступился за друга Тимка. — Хотите, я ему передам, что Дашка согласная?
— Не надо ничего ему передавать! Пусть сам догадается, не маленький, — замахала на брата Даша и покраснела до самых ушей. — Вот ведь, курьер на нашу голову выискался. Без тебя уж как-нибудь разберёмся, помощник.
Павел и правда осмелел, и услуги Тимки, как информатора и курьера с букетами, скоро стали не нужны. Теперь после рыбалки он сам заходил во двор, протягивал Даше то цветы, то свежей рыбы и оставался натаскать воды или наколоть дров.
Отношения у них были нежными и очень сдержанными. Павел не торопил события и берёг её, как берегут хрупкое. Громких слов он не говорил. Но всей деревне было видно: это первая любовь.
— Как в добрые старые времена... — шептались соседки, глядя, как эти двое идут вечером вдоль улицы. — Сейчас так не ухаживают. Всё бегом у них. Повезло девке.
И лишь незадолго до ухода в армию Павел впервые осмелился поцеловать её у калитки. Поцеловал и сам испугался своей смелости, забормотал, заоглядывался.
А потом был рад уже тому, что не оттолкнула, не отстранилась, не засмеялась.
Теперь, когда до армии оставалось всего три недели, они виделись каждый вечер. И каждый вечер рядом крутился Тимка.
— А ты-то куда? Он к ней пришёл... Сиди дома.
— Ну, ма. Я только на крылечке с ними посижу немного, а потом сразу уйду, честное слово, — канючил Тимка, и его отпускали.
Павел, как и раньше, насыпал ему в карман горсть жареных семечек или совал какую-нибудь мелочь, и мальчик сидел рядом присмиревший и счастливый.
Провожали Павла на службу возле автобуса. Народу собралось полдеревни. Последней прощаться подошла Даша, а с ней и Тимка. Мальчик держался изо всех сил, но губы у него дрожали.
— Ты там служи, а я тебя ждать буду, Павел... — вдруг выпалил он звонким от слёз голосом.
Павел улыбнулся и перевёл взгляд на Дашу. Как же я всё это оставлю, кольнуло его: реку, деревню, её глаза, в которых стояли непролитые слёзы.
— И я тебя ждать буду... — вдруг повторила слова брата Даша, и Павел только сглотнул, не найдя слов.
Тут водитель поторопил уезжающих, и Павел вскочил в салон и прильнул к стеклу.
Даша и Тимка махали ему с обочины, и мальчик даже побежал за автобусом, но куда там: только пыль заклубилась над дорогой.
Раннее утро уже разгоралось солнцем, и лучи его дрожали на по-осеннему оголённых ветках придорожных берёз, на мокрой от росы траве, на стёклах автобуса, увозившего деревенских парней.
Автобус бежал мимо перелесков в новую, далёкую жизнь. Павел сидел у окна и улыбался сам себе. Где-то там оставались река, берег за ивняком и рыжий напарник по рыбалке, которому он так и не успел отдать велосипед: ну ничего, мать передаст. А в ушах всё звучали Дашины слова, сказанные вслед за братом. Фраза эта грела сердце, обволакивала тёплым и не давала загрустить. Ничего, думал он, два года не срок: мне теперь есть ради чего считать дни.