Наталья Нарышкина родила сына, который перевернул Россию. Но задолго до реформ и побед она смотрела на Петра с чувством, в котором любовь мешалась с ужасом.
Наталья Кирилловна проснулась от грохота. Где-то внизу, во дворе Преображенского, десятилетний Пётр опрокинул бочку и колотил по ней палкой, будто бил в барабан. Дворовые мальчишки стояли вокруг, выстроенные в кривую шеренгу, и ни один не смел уйти. Иногда Пётр подбегал к кому-нибудь из них, хватал за плечо и ставил на нужное место. Мальчишки были старше на два, а то и на три года, но подчинялись без звука.
Было раннее утро. Ещё и шести не пробило, а сын уже не спал. Будто внутри него горело что-то, не дававшее покоя ни ему самому, ни окружающим. Наталья подошла к окну и приложила ладонь к холодному стеклу. Из-за мутных слюдяных пластин было плохо видно, но голос сына она узнала бы из тысячи.
Она любила его. И уже тогда что-то тяжёлое ворочалось в груди, когда она наблюдала за ним слишком долго.
Петру шёл десятый год, когда мир вокруг них рухнул.
Пятнадцатого мая 1682 года стрельцы ворвались в Кремль. По Москве разнёсся слух, что Нарышкины убили царевича Ивана, сводного брата Петра. Слух был ложью, но стрельцам хватило повода. Наталья вывела обоих мальчиков на Красное крыльцо: вот они, живы, здоровы, никто никого не тронул.
Толпа не поверила. Или не захотела, потому что кровь уже кипела.
На глазах у мальчика стрельцы подняли на копья Артамона Матвеева. Воспитатель Натальи, друг семьи, человек, качавший маленького Петра на коленях. Его сбросили с крыльца прямо на пики. Двух братьев Натальи, Ивана и Афанасия Нарышкиных, вытащили из укрытий и изрубили так, что опознали потом только по одежде.
Пётр стоял рядом с матерью. Не плакал. Не кричал. Лицо его дёрнулось, будто кто-то невидимый потянул за нитку, и с того дня левая щека начала подёргиваться в моменты волнения. Этот тик остался с ним до конца жизни.
Ближним боярыням Наталья потом скажет: сын не заплакал ни разу. Ни в тот день, ни через неделю, ни через месяц. И вот это пугало сильнее всего. Мальчик, на глазах которого разрывали на части близких людей, должен был кричать, прятаться за мать, просыпаться от кошмаров. Пётр не делал ничего из этого.
Он просто запомнил.
Власть после бунта забрала царевна Софья, единокровная сестра Петра. Наталью с сыном отправили в Преображенское, подальше от Кремля и большой политики. Формально это называлось почётным удалением. На деле, конечно, ссылкой. Но для Петра сельская воля оказалась подарком.
В Преображенском не было ни кремлёвского этикета, ни бояр, следящих за каждым шагом. Зато были поля, овраги, река Яуза и мальчишки, готовые играть в войну от рассвета до заката. Пётр начал собирать «потешные» полки. Поначалу это выглядело невинно: подростки маршировали с деревянными ружьями и кричали команды, подслушанные у настоящих солдат.
Наталья утешала себя: мальчик играет, перерастёт. Все царевичи увлекались военными забавами. Покойный муж Алексей Михайлович тоже любил охоту и потехи.
Но Пётр не играл.
Деревянные ружья быстро сменились настоящими. Появились пушки, стрелявшие боевыми зарядами. Мальчишки после учений ходили в синяках и ожогах, а Пётр относился к этому спокойно, как к неизбежным издержкам. К четырнадцати годам его полки насчитывали около трёхсот человек, имели форму, знамёна, иерархию с чинами и наказаниями. Это уже не напоминало детскую забаву. Это была армия в миниатюре, которой командовал подросток с дёргающейся щекой и горящими глазами.
Что должна чувствовать мать, глядя на такое? Наталья чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она родила сына, но то, что росло у неё на глазах, не вписывалось ни в один знакомый образ. Ни тихий книжник, как царь Фёдор. Ни набожный охотник, как Алексей Михайлович. Пётр был чем-то совершенно иным, и для этого «иного» у Натальи не находилось слов.
А потом появились лодки.
В амбаре Пётр нашёл старый ботик, английскую шлюпку, забытую ещё при отце. Когда глаза сына загорелись, Наталья вздрогнула. Она знала этот взгляд. Тот же огонь, что мелькнул у него на Красном крыльце, когда вокруг гибли люди. Только теперь пламя нашло другое топливо.
Голландец Карстен Брант починил ботик и научил царевича управлять парусом. С того дня мальчик пропадал на Яузе от рассвета до темноты. Возвращался мокрый, продрогший, с ободранными до крови ладонями и тут же садился за стол чертить, бормоча голландские слова, которых мать не понимала.
Яуза быстро стала ему мала. Пётр перебрался на Плещеево озеро, где принялся строить настоящие суда. Лично работал топором, стоял по колено в воде, ругался с плотниками, спал тут же, на верфи, завернувшись в матросскую робу. Царевич, помазанник Божий, ночевал среди стружек и смолы. И ни разу не спросил разрешения у матери.
Именно тогда Наталья впервые осознала: сын уходит туда, где она не сможет за ним угнаться. Не физически. Он уходил в мир, о котором она ничего не знала и знать не хотела. Мир кораблей, пушек, иностранных языков и людей с чужими именами.
Немецкая слобода. Вот что по-настоящему подкосило Наталью Кирилловну.
За Кукуйским ручьём, на окраине Москвы, жили иноземцы: голландцы, немцы, шотландцы, датчане. У них были свои кирхи, свои таверны, свои нравы. Для православной Москвы это место считалось чужой землёй, куда порядочные люди заходили только по нужде. Священники называли слободу рассадником ереси.
Пётр стал бывать там каждый день.
Ему было шестнадцать, когда он сошёлся с Францем Лефортом, швейцарским офицером, который пил за троих, танцевал до утра и рассказывал про Европу так, что у мальчишки перехватывало дыхание. За Лефортом потянулись другие: Патрик Гордон, шотландский генерал, повидавший полдюжины войн, Андрей Виниус, торговец с голландскими корнями, знавший пять языков. Пётр пропадал в их домах до рассвета, пил виноградное вино вместо медовухи, курил трубку и танцевал с немками в нарядах, от которых московские боярыни лишились бы чувств.
Наталья узнавала обо всём от дворовых людей. И каждое донесение било больнее предыдущего. Сын курит табак, бесовское зелье, за которое при прежних царях наказывали кнутом. Сын пьёт с иноземцами. Сын говорит на их языках, перенимает чужие манеры и смеётся над русскими обычаями.
Она пробовала говорить с ним. Пётр выслушивал, кивал и уходил обратно в слободу. Он к тому времени вымахал почти в два метра ростом. Когда входил в комнату, мать невольно отступала. Не потому, что ждала удара. А потому, что от него шла такая бешеная сила, что воздух вокруг будто гудел. Он не мог стоять на месте, ходил из угла в угол, хватал предметы со стола, крутил в руках и бросал.
Когда-то она могла взять его за руку и увести от беды. А теперь его ладонь была вдвое больше её собственной.
Оставался один проверенный способ. Женить сына.
В январе 1689 года Петра обвенчали с Евдокией Лопухиной. Невесту Наталья выбирала лично и долго. Тихая, набожная, красивая, из хорошего боярского рода. Идеальная жена по меркам старой Москвы. Расчёт был прост: Евдокия привяжет Петра к дому, к семье, к русским обычаям. Родятся дети, и неуёмная энергия сына найдёт мирное русло.
Первые недели после свадьбы мать выдохнула. Пётр оставался дома, проводил время с женой, даже казался довольным.
А через месяц уехал на Плещеево озеро строить корабли.
Евдокия осталась одна. Плакала, писала мужу длинные письма, жаловалась свекрови. Наталья утешала невестку, гладила по голове и говорила правильные слова. Но внутри понимала: план рухнул. Ни одна женщина не способна была удержать Петра, потому что его тянуло не к людям. Его тянуло к чему-то, чему Наталья не могла подобрать названия.
К переменам. К будущему. К тому, чего пока не существовало на свете.
Молодая жена ждала обычного мужа, который ходит в церковь по воскресеньям и сидит за семейным столом по вечерам. А получила человека, смотревшего сквозь стены. Он мог встать посреди комнаты и не видеть ни жену, ни мать, ни накрытый стол. Глаза его были где-то далеко: в чертежах, в картах, в проектах, которые не существовали нигде, кроме его головы.
Летом 1689 года до Преображенского долетели тревожные вести. Царевна Софья якобы готовила новый стрелецкий бунт, чтобы убить Петра и удержать власть. Правда ли это, или кто-то нагнетал обстановку, Наталья разобраться не успела.
Петра разбудили ночью. Верный человек прискакал с предупреждением: стрельцы идут. И вот тут Наталья увидела сына таким, каким видеть боялась.
Он вскочил с постели, не одеваясь, в одной рубашке бросился к лошади и умчался в Троице-Сергиев монастырь. Без свиты, без плана, босиком. Семнадцатилетний царь мчался через ночной лес один, и никому не удалось его остановить. Наталья с Евдокией добирались следом на повозках, тряслись по ночной дороге, не зная, что ждёт впереди. Когда мать наконец приехала в монастырь, она увидела Петра в состоянии, которое пугало и завораживало одновременно. Он диктовал приказы, кричал на гонцов, составлял списки верных полков и при этом трясся всем телом. Щека дёргалась так сильно, что левый глаз почти закрывался.
Но он победил. Софью отстранили от власти и заточили в Новодевичий монастырь. Пётр стал полновластным царём.
Тогда Наталья поняла окончательно: она боится собственного сына. Не тем страхом, каким боятся тирана или безумца. Другим. Она боялась того, что в нём пылало. Его бессонницы, его жадности до нового, его готовности крушить всё, что казалось незыблемым. Он сносил старый мир с тем же равнодушием, с каким стрельцы когда-то сносили головы её братьям. Только стрельцы разрушали от злобы. А Пётр ломал, потому что видел за обломками что-то, невидимое остальным.
Последние пять лет жизни Натальи Кирилловны прошли в тихом бессилии.
Формально она оставалась матерью государя. Бояре приходили на поклон, спрашивали совета, целовали руку. Настоящей власти над сыном у неё не было. И все вокруг это знали.
Она просила не ездить к иноземцам. Он ехал. Умоляла вернуться к жене. Он оставался на верфи. Говорила, что нельзя брить бороды, нельзя носить немецкое платье, нельзя курить на людях. Пётр кивал с улыбкой, а назавтра являлся в голландском камзоле, с трубкой в зубах и рулонами чертежей под мышкой.
При его появлении бояре вжимали головы в плечи. У слуг, подававших квас, дрожали руки. Это было не уважение к государю. Это был животный страх перед человеком, от которого можно ожидать чего угодно в любую секунду. Утром он хохотал и обнимал всех подряд, а к вечеру мог швырнуть кубок в стену и кричать так, что в соседних палатах гасили свечи и крестились.
И мать тоже боялась. Потому что помнила: её мальчик, тот самый, который стоял на Красном крыльце и молча глядел на смерть, никуда не исчез. Он вырос. И теперь весь мир стоял перед ним так же беспомощно, как когда-то стояла она у окна. Смотрела вниз и не могла понять: радоваться ей или бежать.
Двадцать пятого января 1694 года Натальи Кирилловны не стало. Ей было сорок два.
Пётр плакал на похоронах. Очевидцы потом рассказывали: царь стоял у гроба неподвижно, и лицо его было мокрым. Щека не дёргалась. Впервые за годы он выглядел не как государь и реформатор, а как мальчик, потерявший мать. Тот самый мальчик с Красного крыльца, который когда-то не заплакал. Теперь заплакал.
Но горе не задержало его. Через неделю он вернулся на верфь. Через год начал Азовские походы. Через три года отправился в Великое посольство по Европе, где собственными руками строил корабли на голландских верфях. А через девять лет заложил город на невских болотах.
Наталья не увидела ничего из этого. Ни Петербурга, ни флота, ни бритых бород, ни ассамблей с танцами, ни Полтавской победы, ни первой русской газеты. Может быть, так было к лучшему. Потому что всё, чего она боялась, сбылось. Пётр сломал старый мир до основания.
А на его месте построил другой.
Вы можете спорить о том, стал ли новый мир лучше прежнего. Историки не договорились за три столетия и вряд ли договорятся. Но Наталья Кирилловна спорить не стала бы. Она знала всё с самого начала. С того майского утра 1682 года, когда мальчик стоял на крыльце и молча смотрел на убийство. Знала, что он не остановится. Что его не удержит ни жена, ни церковь, ни она сама.
И не ошиблась.