В 1979 году Александр Годунов сбежал из СССР, оставив жену на взлётной полосе аэропорта Кеннеди. Он мечтал о мировой славе. А получил пустую квартиру и раннюю смерть в сорок пять лет.
Его нашли через несколько дней. Соседи по дому на бульваре Западного Голливуда забеспокоились, когда из квартиры перестала доноситься музыка и запахло чем-то тяжёлым. Полиция вскрыла дверь, и на полу лежал Александр Годунов, когда-то звезда Большого театра, когда-то надежда американского балета. Ему было сорок пять лет.
Кто бы мог подумать, что человек с такой внешностью и таким талантом закончит вот так? Высокий блондин с лицом скандинавского бога. Танцовщик, от которого зал вставал. Перебежчик, ради которого три дня не мог взлететь самолёт в аэропорту Кеннеди.
А потом он выбрал свободу. И свобода его уничтожила.
Сахалин, 1949 год. Здесь мало кто думал о балете. Остров рыбаков, лесорубов и военных, край, где зима длится полгода, а культурная жизнь сводилась к клубу при заводе.
Александр родился в обычной семье. Мать растила его одна, отец исчез рано. Денег хватало едва. Но мальчик двигался как-то иначе, чем другие дети, не ходил, а будто перетекал из одного движения в другое, и соседки говорили матери: отдай его куда-нибудь, пусть танцует.
В девять лет его приняли в Рижское хореографическое училище. Ребёнок с Сахалина оказался в прибалтийском городе, среди дисциплины, станков и зеркал. Ему было тяжело. Одиноко. Но он выдержал, потому что тело слушалось его так, будто было создано для сцены.
Потом была Москва. И Большой.
К началу семидесятых Годунов танцевал ведущие партии. Спартак. Иван Грозный. Его прыжок был мощным, почти звериным, а пластика передавала то, что не выразишь словами. Публика аплодировала стоя, и даже критики, обычно скупые на похвалу, отмечали его необыкновенную сценическую энергию.
Именно в Большом он встретил Людмилу Власову. Она тоже была солисткой, тоже жила сценой. Невысокая, изящная, с тёмными глазами и спокойным характером. Полная его противоположность.
Они поженились. И казалось, что эта пара создана для совместной жизни, потому что оба понимали друг друга без слов. Язык тела у них был общий. Он крупный, порывистый. Она мягкая, точная. На сцене они смотрелись идеально.
Но внутри Годунова росло другое чувство. Глухое. Нарастающее. Он хотел уехать.
Почему? Вы когда-нибудь чувствовали, что потолок над вами слишком низкий, хотя все вокруг говорят, что комната прекрасна?
В Советском Союзе артист балета мог стать звездой. Мог получить квартиру, звание, государственные награды. Но не мог выбирать, где танцевать. Не мог сам решать, в каком спектакле участвовать, какому хореографу довериться. Каждый выезд за границу согласовывался, каждое слово на публике взвешивалось.
Годунов видел, как в 1974-м уехал Барышников. Видел, как Нуреев превратился в мировую звезду с абсолютной творческой свободой. А сам он продолжал танцевать в золотой клетке, пусть и красивой.
И ещё он хотел в кино. Мечтал о Голливуде. Представлял себя в ролях, которые советский кинематограф никогда бы ему не предложил. Эта мечта жгла его изнутри, не давала покоя. Каждые гастроли на Западе только усиливали чувство, что настоящая жизнь проходит где-то там, за границей, а здесь он лишь отбывает номер.
Август 1979 года. Труппа Большого на гастролях в Нью-Йорке. После одного из спектаклей Годунов не вернулся в гостиницу. Он пришёл к американским властям и попросил политическое убежище.
Так начался один из самых драматичных эпизодов холодной войны.
Людмилу Власову немедленно посадили на самолёт Аэрофлота. Рейс в Москву. Советская сторона действовала молниеносно: чем скорее жена окажется дома, тем меньше шансов, что она тоже попросит убежище. А значит, меньше позора для страны.
Но американцы заблокировали вылет. Боинг простоял на взлётной полосе аэропорта Кеннеди три дня. Весь мир наблюдал за этим самолётом. Дипломаты спорили, журналисты снимали, политики делали заявления.
Американская сторона хотела убедиться, что Власова возвращается добровольно, а не под давлением. Советские представители настаивали: она сама приняла решение, отпустите борт.
В итоге Людмиле дали возможность поговорить с американскими дипломатами наедине. Она подтвердила: летит домой. По собственной воле.
Самолёт взлетел. И вместе с ним улетела вся предыдущая жизнь Годунова.
Он не предупредил её заранее. Не дал ей шанса решить вместе. Просто исчез одним вечером, а наутро его жена оказалась заложницей политической игры между двумя сверхдержавами. Когда она стояла перед выбором, у неё по сути не было выбора. Вернуться в Москву означало сохранить карьеру, мать, привычный мир. Остаться означало потерять всё ради человека, который только что показал, как мало она значит в его планах.
Она улетела. Он остался.
Первые годы в Америке складывались неплохо. Годунов стал солистом Американского балетного театра, танцевал с лучшими балеринами мира. Его внешность притягивала взгляды: высокий, мощный, с длинными светлыми волосами до плеч. Он выглядел так, будто сошёл со страниц скандинавского эпоса, и американская публика встречала его с восторгом.
Но трещины появились быстро.
Отношения с Михаилом Барышниковым, который к тому моменту руководил труппой, испортились почти сразу. Два русских гения не ужились в одном пространстве. Годунов считал, что ему дают слишком мало ведущих партий. Барышников считал, что Годунов категоричен, вспыльчив и с ним невозможно работать.
Кто был прав? Скорее всего, оба. И ни один не готов был уступить.
В 1982 году Годунов ушёл из труппы. Ему было тридцать три. Для балетного танцовщика это ещё не финал, но уже закат. И самое тяжёлое: у него не было никакого плана на будущее.
Вы когда-нибудь оказывались в ситуации, когда хлопнули дверью, а за ней обнаружилась пустота? Не новая комната, не коридор с вариантами. Просто стена. Именно это случилось с Годуновым. Балетный мир Америки не ждал его с распростёртыми объятиями. Он не был Барышниковым, вокруг которого выстраивались продюсеры. Он был третьим русским перебежчиком, а третий, как известно, получает внимания меньше всех.
Тогда он повернулся к кино. И поначалу удача улыбнулась.
В 1985 году режиссёр Питер Уир пригласил его в фильм «Свидетель» с Харрисоном Фордом. Годунов сыграл амишского фермера. Роль небольшая, почти без слов, но запоминающаяся. Его суровое лицо и молчаливая физическая мощь вписались в этот образ так точно, что критики обратили внимание.
Несколько предложений посыпалось следом. Казалось, вот он, новый путь. Кино вместо балета, и может быть, здесь он наконец найдёт себя.
А потом в 1988 году вышел «Крепкий орешек». Годунов сыграл террориста Карла: длинноволосого блондина с ледяными глазами, который преследует героя Брюса Уиллиса по небоскрёбу. Америка запомнила его именно таким.
Это была одновременно победа и ловушка. Потому что после этой роли Голливуд видел в нём только одно: русского злодея. Высокий иностранец с акцентом, подходящий для террористов и наёмных убийц. Ничего больше.
Годунов хотел играть сложных людей. Хотел передавать то, чему научился за двадцать лет на балетной сцене, где каждая эмоция выражается телом, без единого слова. Но киноиндустрия не видела в нём глубину. Видела фактуру, типаж, экзотику.
Предложения стали поступать реже. Роли становились мельче. К началу девяностых телефон в его квартире почти замолчал.
Одиночество подкрадывалось не сразу.
После расставания с Власовой у Годунова были отношения. Самые серьёзные из них связаны с актрисой Жаклин Биссет. Они прожили вместе несколько лет в одном доме в Голливуде. Биссет вспоминала позже, что он мог быть невероятно нежным и внимательным. Но временами проваливался куда-то внутрь себя, в место, куда она не могла за ним последовать.
Что он там видел, в этом внутреннем пространстве? Сцену Большого, залитую светом софитов? Лицо Людмилы в иллюминаторе того самолёта? Сахалин, где пахло рыбой и морским ветром?
Они расстались в начале девяностых. И тогда всё посыпалось по-настоящему.
Годунов пил и раньше. Как многие артисты, как многие русские за границей, как множество людей, потерявшие опору под ногами. Но теперь алкоголь из привычки превратился в систему. Бутылка водки в день. Иногда больше. Он перестал не заботиться о себе собой, перестал тренироваться. Тело, которое когда-то взлетало над сценой Большого, рисуя в воздухе невозможные фигуры, отяжелело и обмякло.
Знакомые пытались помочь. Кто-то звонил. Кто-то приезжал. Но Годунов отталкивал всех с упрямством человека, который решил, что помощь уже бесполезна. Или что он её не заслуживает.
Он замкнулся в своей квартире и медленно исчезал из жизни. День за днём. Бутылка за бутылкой.
Советский Союз к тому моменту уже развалился. Железный занавес рухнул. Теоретически Годунов мог вернуться домой. Некоторые эмигранты возвращались, и их принимали, находили им место.
Но он не вернулся. Почему?
Может быть, потому что возвращаться было не к чему. Людмила Власова вышла замуж повторно. Мать умерла. Большой театр стал другим, страна стала другой. Того мира, из которого он бежал, больше не существовало. И того Годунова, который из него бежал, тоже.
А может быть, возвращение означало бы признать, что побег был ошибкой. Что шестнадцать лет в Америке, пара ролей в Голливуде и пустая квартира не стоили того, от чего он отказался. Признать это вслух Годунов не мог. Характер не тот. Человек, способный сбежать из СССР в одиночку, ночью, после спектакля, без подготовки, не станет признавать поражение. Он скорее выпьет ещё одну бутылку.
Что он и делал. Каждый день.
Восемнадцатого мая 1995 года его обнаружили мёртвым в квартире. Тело пролежало несколько дней, прежде чем соседи вызвали полицию. Официальная причина: гепатит на фоне хронического алкоголизма. Сорок пять лет.
На похоронах было немного людей. Жаклин Биссет пришла. Несколько знакомых из эмигрантской среды. Ни одного коллеги из Большого. Ни одного родственника из России.
Людмила Власова узнала о его смерти из новостей. Много позже, в редком интервью, она сказала, что простила его. Но в её голосе чувствовалось что-то нерастворённое. То, что не уходит ни со временем, ни с прощением.
Историю Годунова часто подают как притчу. Предал жену. Предал Родину. Вот и расплата: пил, не состоялся, умер один.
Но это слишком простая рамка для такой судьбы.
Он был одарён так, как мало кто бывает. И он хотел реализовать свой дар целиком, без барьеров. В Советском Союзе это было невозможно из-за идеологического контроля. В Америке оказалось невозможно по другим причинам: типаж, акцент, система, которая использует тебя как функцию и выбрасывает, когда функция выполнена.
Ни там, ни здесь его не увидели целиком. Нигде он не получил того, что искал. И это, пожалуй, самое горькое во всей этой истории.
Я иногда думаю о том моменте в аэропорту. Боинг на полосе. Три дня. Она внутри, он снаружи. Между ними стенка фюзеляжа и вся холодная война.
Когда самолёт наконец взлетел, они оба потеряли друг друга навсегда. Людмила вернулась в страну, которая через двенадцать лет исчезнет с карты мира. Александр остался в стране, которая так и не стала для него домом.
Две разбитые жизни. Один выбор, сделанный августовским вечером.
И тишина в пустой квартире на бульваре Западного Голливуда, где больше никто не включает музыку.