– Ты бы видела его лицо, Людка. Бледный, как стена. И флакон этот в руках сжимает, будто святыню какую-то.
– А что сказал?
– Сказал — не то, что ты думаешь. Как в кино прямо. Все они так говорят, когда попадается.
– Свет, ты успокойся сначала. Выпей чаю. Ты сейчас такого наговоришь, а потом сама жалеть будешь.
Людмила поставила передо мной чашку с мятным отваром, села напротив и сложила руки на столе. Мы с ней тридцать лет знакомы, ещё с техникума. Она меня знает, как свои пять пальцев, и видит насквозь. Но в этот раз даже она растерялась.
– Понимаешь, Людок, тридцать два года вместе. И ни разу. Ни разу, слышишь? Даже в мыслях у него такого не было. А тут — посылка. Без обратного адреса. Духи женские, дорогие, и записка. «Жду нашей встречи, целую». И подпись — Лариса.
– Может, это по работе? Он же у тебя в проектном институте, туда разные заказчицы пишут.
– Духи по работе не посылают, Людка. И «целую» по работе не пишут.
Я отхлебнула чай, но он совсем не грел. Внутри был такой холод, какого я в жизни не чувствовала. Тридцать два года — и вот так, в один вторник, всё рушится.
– Ты ему прямо не сказала?
– Нет. Он как вошёл с этой сумкой, как увидел меня в прихожей, сразу сумку к себе прижал. Я говорю — что там? А он — да ничего, бумаги с работы. А я же видела, Людка, флакон этот стеклянный блеснул. И бумажку сложенную. Он быстро в карман сунул, думал, я не заметила.
– А ты уверена, что видела? Может, показалось?
– Людка, у меня зрение минус один, а не минус десять. Я в трёх шагах стояла.
Людмила вздохнула и пододвинула ко мне вазочку с печеньем.
– Ты сначала не горячись. Толик твой — мужик серьёзный. Может, это и правда ерунда какая-то. Мало ли кто что прислать может. Может, ошиблись адресом.
– Адрес наш. Фамилия его. И духи — «Шанель». Ты знаешь, сколько они стоят? Я себе такие на восьмое марта никогда не покупала.
– Ну мало ли. Может, кто из благодарности. Он же у тебя толковый специалист, многие его ценят.
Я покачала головой. Ценят специалистов премиями и грамотами. А духи с поцелуями посылают совсем не из благодарности.
Домой я вернулась ближе к семи. Анатолий уже был на месте — сидел на кухне с газетой, чайник пыхтел на плите. Как будто ничего не случилось. Я сняла куртку, прошла на кухню, села напротив. Он поднял глаза, улыбнулся своей обычной улыбкой — тёплой, чуть усталой.
– Как у Людки?
– Нормально. Ты почему раньше с работы?
– Да отпустили. Совещание сократили.
Раньше он никогда не сокращал совещания. Он у меня педант — если сказал, что задержится, значит задержится. А тут вдруг отпустили.
– Есть будешь?
– Да я уже бутерброд сделал. Садись, чаю налью.
Он встал, достал две чашки, заварник с бергамотом. Всё как всегда. И я смотрела на него и не могла понять — это тот самый человек, с которым я прожила тридцать два года, или совершенно чужой, которого я совсем не знаю.
– Толя, а ты сумку свою на место убрал?
Он чуть заметно дёрнулся. Совсем немного, но я заметила.
– Да, в шкафу. А что?
– Да ничего. Просто спрашиваю.
Мы пили чай молча. Он читал что-то в телефоне, я смотрела в окно. За окном начинался дождь, мелкий и противный, как раз под моё настроение.
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как он дышит рядом. Ровно, спокойно, как человек с чистой совестью. Или как человек, который научился спать спокойно, несмотря ни на что.
Когда он захрапел, я тихонько встала и пошла в коридор. Шкаф стоял в самом конце, у зеркала. Я открыла дверцу, нащупала его сумку. Кожаная, старая, ещё отец ему подарил много лет назад. Я запустила руку внутрь — бумаги, какой-то блокнот, ручка. Флакона не было. Значит, он его уже перепрятал.
Запись в блокноте я читать не стала. Не потому, что благородная — просто услышала, как он заворочался в кровати, и быстро вернулась.
Утром он ушёл рано, сказал — на объекте нужно быть к восьми. Я проводила его до двери, поцеловала в щёку, как всегда. Он поцеловал в ответ, поправил мне шарф и ушёл.
Я стояла в прихожей и думала — что мне делать? Устроить скандал? Собрать вещи и уехать к матери? Или тихо проверить и убедиться, что я сошла с ума от ревности?
Позвонила Ксюше. Дочь у нас умная, юрист, пусть подскажет.
– Мам, ты что, серьёзно? — Ксюша даже голос повысила. — Папа? Изменяет? Ты себя слышишь?
– Ксюш, я тебе факты говорю. Посылка. Духи. Записка.
– Мам, ну мало ли. Может, это розыгрыш какой-то. Может, враги ему так подставили.
– Какие враги у твоего отца? Он в институте сидит, чертежи чертит. Кто ему враг — заказчик из администрации?
– Мам, не нагнетай. Хочешь, я вечером заеду, поговорим?
– Не надо. Я сама разберусь.
Положила трубку и поняла, что сама разбираться не буду. Я пойду до конца.
После обеда, когда он должен был быть на объекте, я поехала в институт. Не заходить — просто посмотреть. Припарковалась через дорогу, села в машине, жду. Через час он вышел. Один. Сел в свою «Ниву» и поехал. Я — за ним.
Он ехал не домой и не на объект. Он ехал в центр, к площади Победы. Припарковался у старого дома с аркой, достал из багажника какую-то папку и зашёл в подъезд. Я посидела минут десять, потом не выдержала — пошла следом.
На третьем этаже была дверь с табличкой «Издательский дом "Северная звезда"». Я позвонила. Открыла молодая женщина — короткая стрижка, очки, свитер.
– Вам кого?
– Я… Лариса здесь работает?
– Лариса Викторовна? Да, это её кабинет. А вы по какому вопросу?
– Я её родственница. Из Новосибирска.
– Проходите, она сейчас на совещании, минут через десять освободится. Присаживайтесь.
Я села на диванчик в приёмной. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём офисе. Я достала телефон, сделала вид, что листаю новости.
Через десять минут из кабинета вышла женщина — высокая, в тёмном платье, с папкой бумаг. Увидела меня, остановилась.
– Простите, мы знакомы?
– Нет. Я жена Анатолия Сергеевича. Вы ему посылку присылали.
Она моргнула. Потом вдруг улыбнулась — широко, искренне.
– Так вы Светлана! Наконец-то! Проходите, проходите, я как раз о вас думала.
Я зашла в кабинет, села в кресло напротив её стола. На стене висели полки с книгами, на столе — стопки рукописей, корректорская ручка, три кружки с недопитым кофе. Обычный кабинет редактора.
– Я понимаю, как это выглядит, — сказала Лариса Викторовна, наливая мне чай из термоса. — Но вы не волнуйтесь. Ваш муж — удивительный человек. И он вас очень любит.
– Простите, но записка «жду нашей встречи, целую» — это не про любовь к жене.
– Это не я писала. Это цитата. Из его же текста.
Я поставила чашку.
– Из какого текста?
Она открыла ящик стола, достала толстую папку, переплетённую пружиной. На обложке — название. «Свет в окне. Записки о жене». Автор — Анатолий Ковалёв.
– Ваш муж почти год пишет книгу, Светлана. Мемуары. О вашей жизни вместе. Он приходил ко мне каждую неделю, мы работали над текстом. Духи — это мой подарок ему, к выходу первого тиража. Я писала в записке: «Жду нашей встречи в пятницу, целую в обе щёки — как всегда». Это шутка, Светлана. Мы с ним встречаемся по пятницам уже одиннадцать месяцев, и я всегда его целую при встрече и прощании. Потому что он стал мне как родной.
Я смотрела на неё и не могла сказать ни слова. В горле стоял ком, в глазах — горячая влага, которую я пыталась сдержать.
– Почему он скрывал? — только и смогла выдавить.
– Он хотел сделать вам сюрприз. Книга выйдет в сентябре. Он планировал подарить вам первый экземпляр на день рождения. Но, видимо, вы что-то заподозрили.
– Заподозрила, — кивнула я. — Ещё как заподозрила.
Она засмеялась.
– Я так и думала. Анатолий Сергеевич мне говорил — жена, мол, начнёт следить, у неё характер следователя. Я ему советовала признаться сразу. Но он упрямый.
– Упрямый, — согласилась я. — Это есть.
Мы ещё минут двадцать просидели, разговаривали. Она показала мне макет обложки — на ней был нарисован наш дом, наше окно, и в окне — женский силуэт. Мой силуэт.
– Он сам эту картинку придумал, — сказала Лариса Викторовна. — Сказал, что все эти годы смотрел на вас из темноты двора, когда возвращался с ночных смен, и этот свет в окне был для него самым дорогим на свете.
Я расплакалась. Прямо в кабинете, в чужом кресле, над чужим столом. Плакала и не могла остановиться.
Домой я вернулась раньше него. Приготовила ужин — его любимое, пельмени ручной лепки, которые он обожает с детства. Накрыла стол, достала праздничную скатерть, которую берегла к Новому году. Зажгла свечи.
Он вошёл, увидел стол, остановился в дверях.
– Свет, что случилось? У кого-то день рождения?
– У нас с тобой, — сказала я. — Садись.
Он сел. Я поставила перед ним тарелку, налила сметаны, села напротив.
– Толя, я сегодня была у Ларисы Викторовны.
Он замер. Ложка с пельменем повисла в воздухе.
– И она мне всё рассказала.
Он медленно опустил ложку. Посмотрел на меня — и я увидела в его глазах не страх, не досаду, а такое разочарование, что у меня опять защипало в носу.
– Я хотел, чтобы это было сюрпризом. На твой день рождения.
– Я знаю. Прости.
– Ты прочитала?
– Нет. Только обложку видела. И про свет в окне мне Лариса рассказала.
Он молчал долго. Потом встал, ушёл в комнату, вернулся с той самой папкой, которую я видела в кабинете. Положил передо мной.
– Читай.
– Сейчас?
– Сейчас.
Я открыла первую страницу. И читала два часа подряд, а он сидел напротив и смотрел на меня. Там была наша жизнь. Наша первая встреча в институтской столовой — он пролил на меня компот. Наш первый Новый год в общежитии — мы ели мандарины и смотрели в окно на чужую ёлку. Рождение Ксюши — он простоял под дверями роддома двенадцать часов, пока не разрешили войти. Покупка этой квартиры — мы занимали у всех друзей и отдавали долг пять лет. Ремонт на кухне, когда мы ругались из-за цвета плитки и в итоге поклеили обои.
Каждая страница — как фотография. Только лучше, потому что он помнил то, что я забыла. Помнил, какое платье было на мне на первом свидании — голубое в белый горошек. Помнил, что Ксюша сказала первым словом не «мама», а «дай». Помнил, как мы сидели на балконе в девяносто третьем, смотрели на закат и он сказал мне, что хочет состариться со мной.
Я дочитала до середины и закрыла папку.
– Дальше потом. А то я утону в слезах.
Он улыбнулся.
– Ну что, простишь, что скрыл?
– Прощу. Но с условием.
– Каким?
– Следующую книгу пиши про Ксюшу. И показывай мне сразу, а не через год.
Он засмеялся, встал, обошёл стол и обнял меня сзади. Прижался щекой к моей макушке, и я чувствовала, как дрожат его плечи.
– Я тебя люблю, Светка. Ты у меня — самая красивая на свете. И в двадцать, и в пятьдесят шесть.
– Врёшь, конечно.
– Не вру. Вот спроси Ларису Викторовну, она подтвердит. Я ей каждое совещание об этом говорил.
Я засмеялась сквозь слёзы. За окном дождь кончился, и сквозь облака пробивался тонкий луч вечернего солнца. Он падал на стол, на свечи, на его руку, лежащую на моём плече.
– Знаешь, — сказал он тихо, — я ведь правда каждую пятницу к ней ездил. И каждый раз думал — если Светлана узнает, она меня убьёт. А оказалось, она меня накормила пельменями.
– Это потому что я мудрая, — сказала я. — А ты везучий.
– Везучий, — согласился он. — Тридцать два года везёт.
Потом мы убирали со стола, мыли посуду, пили чай с вареньем из малины. Он рассказывал, как Лариса Викторовна ругалась на его длинные предложения, как заставляла выкидывать половину прилагательных, как учила писать просто — «как разговариваешь». Я слушала и думала о том, как странно устроен мир. Мы живём с человеком рядом, думаем, что знаем его наизусть, а он оказывается совсем другим — не хуже, не лучше, просто глубже, чем мы предполагали. И это, наверное, самое прекрасное в долгой жизни вдвоём — что удивляться можно до самого конца.
Перед сном я достала из шкафа его старую кожаную сумку, ту самую, в которой он носил рукопись. Открыла — внутри лежала та самая записка от Ларисы Викторовны. «Жду нашей встречи в пятницу, целую в обе щёки — как всегда. Л.В.» Я прочитала её ещё раз и положила на место. Пусть лежит. Будет что вспомнить.
А духи он мне всё-таки подарил. Наутро, за завтраком, протянул коробку и сказал — носи, это тебе. Я открыла, вдохнула аромат — ирис, сандал, что-то тёплое и осеннее.
– Хорошие, — сказала я.
– Старался, — ответил он. — Лариса Викторовна помогла выбрать. Она говорит, такие духи — для женщин, которые умеют хранить секреты.
– Ну, теперь я точно умею, — засмеялась я.
И правда — теперь я знаю один большой секрет. А именно: муж, с которым я живу тридцать два года, до сих пор смотрит на меня так, будто мы только встретились. И это стоит дороже любых духов, любых записок и любых подозрений, которые я успела напридумывать за эту неделю.
А как вы считаете — правильно ли я поступила, что начала следить за мужем, или стоило сразу поговорить с ним по душам?