Я тогда держала в руке половник и смотрела, как на плите поднимается пена в кастрюле. Борщ собирался убежать, а у меня почему-то ноги стали ватными.
Моя племянница Инга стояла у окна, постукивала ногтями по подоконнику и улыбалась так, будто всё уже было решено. Рядом топтался её муж Артём, высокий, в куртке нараспашку, и держал на руках их четырёхлетнюю Соню. Соня вертела головой и рассматривала мою комнату так, как дети смотрят на новую игровую площадку.
– На две недели, – сказала Инга. – Максимум на три. Пока у нас ванну доделают и обои поклеят. Мы же не чужие.
Вот это “мы же не чужие” всегда било точно в сердце.
Я всю жизнь была человеком мягким. Не бесхарактерным, нет. В школе, где я тридцать два года преподавала музыку, дети меня слушались. Хор у меня занимал первые места, родители благодарили, директор называла “наша Раиса Петровна”. Но дома, среди родни, я почему-то становилась другой. Если просили – помогала. Если намекали – сама догадывалась. Если кто-то обижался – первая звонила.
Инга была дочерью моей младшей сестры Любы. Сестра жила в другом городе, приезжала редко, а Инга после института осталась у нас, вышла замуж, родила Соню. Мы виделись не каждый день, но связь была. Я вязала Соне носки, передавала домашнее варенье, иногда сидела с ней, когда Инге надо было “по делам”.
На самом деле я любила эту девочку. Соня была смешная: всё время путала слова и называла мой фикус “фикусом Василием”. Я даже ленточку ему завязала, чтобы ей веселее было.
– Три недели? – переспросила я.
– Тётя Рая, ну не будем же мы на улице жить, – Инга сразу сделала лицо усталой женщины, которую никто не понимает. – Снимать квартиру сейчас дорого. Мы и так в ремонт влезли. А у вас места полно.
Места у меня, конечно, не полно. Обычная двухкомнатная квартира в старом доме. Моя комната и ещё одна – с пианино, шкафом, книжными полками и раскладным диваном. Когда-то там останавливалась моя сестра, потом ученики приходили заниматься. После выхода на пенсию я иногда давала уроки соседским детям, не ради денег даже, а чтобы руки не забывали клавиши.
– В комнате пианино, – сказала я. – Там тесно.
– Пианино можно к стенке подвинуть, – бодро сказал Артём. – Я помогу.
Он сказал это так, будто говорил о табуретке.
Я почему-то посмотрела на пианино в соседней комнате. Тёмное, с чуть потёртой крышкой. Его покупали ещё мои родители. Я помнила, как отец заносил его с грузчиками, как мама потом весь вечер протирала пол и говорила: “Теперь у нас в доме музыка”.
– Хорошо, – сказала я. – Только правда ненадолго.
Инга тут же подошла, поцеловала меня в щёку.
– Вы у нас золотая. Я Любе сразу скажу, что без вас мы бы пропали.
Борщ всё-таки убежал. Я кинулась к плите, стала вытирать красные потёки, а Инга уже ходила по квартире и прикидывала, куда поставить детский горшок, куда коробки, куда их большой чемодан.
Они переехали в субботу.
Сначала всё было даже приятно. В квартире стало шумно, живо. Соня просыпалась рано, прибегала ко мне на кухню в пижаме с зайцами и спрашивала:
– Баб Рая, а каша сегодня какая?
Бабушкой я ей не была, но поправлять не стала. Варила овсянку, резала яблоко, ставила ей маленькую чашку с котёнком. Инга в это время спала. Артём уходил на работу, бросая на ходу:
– Раиса Петровна, спасибо вам. Мы ненадолго, честное слово.
Первую неделю я верила.
Потом начались мелочи. Такие мелочи, на которые вроде и жаловаться стыдно.
Мои кружки перекочевали на верхнюю полку, потому что “Соня может разбить”. В ванной появилась целая батарея баночек Инги, а мой крем для рук кто-то поставил за стиральную машину. В коридоре стояли их коробки, и я каждый раз обходила их боком, придерживаясь за стену.
– Инга, может, часть вещей на балкон? – спросила я однажды.
– Ой, тётя Рая, там же пыльно, – ответила она, не отрываясь от телефона. – И вообще, это всего на пару недель.
Пара недель растянулась.
У них то плиточник заболел, то привезли не ту раковину, то двери задержали. Я не разбиралась в ремонтах, поэтому только кивала. Но в календаре, который висел у меня на кухне, я стала отмечать дни маленькими точками. Сначала синими, потом красными. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы видеть, что мне не кажется.
Через месяц Инга уже говорила иначе.
– Тётя Рая, ну вы же понимаете, ремонт – дело непредсказуемое.
– Понимаю, – отвечала я.
– Нам бы ещё немного.
– Сколько?
Она морщилась.
– Ну что вы как бухгалтер? Мы же семья.
Вот это “как бухгалтер” меня почему-то укололо. Я не требовала денег. Не просила платить за свет, воду, продукты. Инга иногда покупала йогурты для Сони и кофе для себя. Артём приносил батон или курицу гриль. Но в основном готовила я.
Не потому, что меня заставляли. Просто если ребёнок голодный, как не накормить? Если Артём приходит поздно и спрашивает:
– Раиса Петровна, а супчик остался?
Я наливала. А потом мыла тарелки.
Инга помогала редко. У неё всегда было что-то важное: выбрать плитку, поговорить с мастером, съездить в магазин, ответить в родительском чате детского сада. Она могла сидеть за кухонным столом с телефоном полчаса, пока я стояла у раковины.
Однажды я услышала, как она говорит кому-то:
– Да нормально мы устроились. У тёти две комнаты, она одна. Ей даже веселее.
Мне тогда стало неловко, будто я подслушала чужое. Хотя говорили в моей кухне.
Вечером я осторожно сказала:
– Инга, мне не всегда веселее. Я устаю.
Она подняла глаза.
– От чего? Вы же дома.
Я даже не нашлась, что ответить. От чего устаёт женщина, которая “просто дома”? От чужих носков на батарее. От мультиков с утра до вечера. От того, что по ночам кто-то хлопает дверью в ванную. От невозможности сесть в своей комнате и просто послушать тишину.
– У меня уроки, – сказала я. – Ко мне Миша должен приходить по средам.
– Какой ещё Миша?
– Соседский мальчик. Я с ним занимаюсь.
Инга вздохнула.
– Тётя Рая, ну у нас Соня спит днём. Пианино ей мешает. Может, пока отмените? Вы же не нуждаетесь в этих копейках.
Я почувствовала, как у меня вспыхнули щёки.
– Дело не в копейках.
– А в чём? – Инга говорила спокойно, но в этом спокойствии было что-то неприятное. – Вы же сами говорили, что скучаете по работе. Вот вам Соня, занимайтесь с ней. Ей тоже музыка полезна.
Я посмотрела на Соню. Она сидела на полу и кормила куклу макарониной.
– Соня маленькая ещё.
– Ну вот и начнёте с малого.
Так мой урок по средам исчез. Потом исчезли занятия ещё с двумя детьми, потому что в комнате с пианино стояла раскладушка Артёма, сушились детские колготки, на стуле лежали пакеты с вещами.
Пианино накрыли пледом. На плед поставили коробку с обувью.
Я сняла коробку. Молча. Инга увидела и сказала:
– Ой, простите. Мы потом уберём.
Но потом коробка появилась снова.
Моя соседка Валентина Сергеевна, с которой мы иногда пили чай, заметила перемены сразу.
– Раечка, ты похудела, – сказала она, встретив меня у подъезда. – Всё хорошо?
– Да ремонт у племянницы. Живут пока у меня.
– Давно?
Я почему-то стала искать ключи в сумке, хотя держала их в руке.
– Да уже… немного задержались.
Валентина Сергеевна посмотрела на меня внимательно.
– Смотри. Помощь – это когда тебе тоже оставляют место жить. А если тебя из твоего дома вытесняют, это уже не помощь.
Я отмахнулась.
– Ну что вы. Они же родные.
– Родные тоже разные бывают, – сказала она. – Не ругайся, но границы ставь.
Слово “границы” мне не нравилось. Как будто речь о заборе. А у меня семья, не участок земли.
Но через несколько дней я поняла, что Валентина Сергеевна сказала правду.
Я вернулась из магазина с тяжёлой сумкой. Купила картошку, молоко, творог Соне, куриные голени. В прихожей было темно. Из комнаты Инги доносились голоса. Она разговаривала с мужем.
– Надо как-то с тётей решать, – говорила она. – Нам обратно в эту пыль ехать смысла нет. Там ещё кухня не готова.
– Ну и что ты предлагаешь? – спросил Артём.
– Пока пожить тут. Ей одной много. Может, потом вообще поменяться как-нибудь. Ей однушки хватит.
Я застыла с сумкой в руке. Ручка впилась в ладонь, молоко в пакете холодило бедро.
– Ты серьёзно? – Артём говорил тише.
– А что такого? Она пенсионерка. Ей тяжело за двушку платить. Мы бы помогали.
– Инга, это её квартира.
– Я знаю, – раздражённо сказала она. – Я же не говорю отнять. Просто можно по-человечески обсудить.
По-человечески.
Я тогда тихо поставила сумку на пол, сняла пальто и пошла на кухню. Не стала входить к ним. Не стала устраивать сцену. Просто села на табурет и уставилась на календарь с красными точками. Их было уже сорок три.
В тот вечер я не ужинала. Сказала, что голова болит.
Инга зашла ко мне ближе к ночи.
– Тётя Рая, вы обиделись?
– На что?
– Ну вы какая-то не такая.
Я хотела сказать: “Я слышала”. Но посмотрела на её лицо и не смогла. Она стояла в моей ночной рубашке.
Моей. Голубой, с мелкими ромашками. Я купила её себе весной и надевала после душа, когда хотелось почувствовать себя нарядной даже дома.
– Это моя рубашка, – сказала я.
Инга посмотрела вниз и засмеялась.
– Ой, правда? Я думала, вы мне сами положили. Она в ванной висела.
– Она висела на моём крючке.
– Ну не сердитесь. Завтра постираю.
Она ушла, а я сидела на кровати и понимала: дело уже не в рубашке. Не в коробке на пианино. Не в супе. Дело в том, что меня перестали видеть.
Я стала невидимой хозяйкой собственной квартиры.
На следующий день позвонила сестра Люба.
– Раиса, Инга сказала, ты нервничаешь. Ты уж потерпи их немного. Молодым сейчас тяжело.
– Люба, они у меня почти полтора месяца.
– Ну и что? Разве чужие?
– Мне тяжело.
Сестра помолчала. Потом вздохнула так, будто я капризничаю.
– Рая, ты всегда была впечатлительная. У тебя детей нет, ты не понимаешь, каково это.
Эта фраза ударила сильнее, чем я ожидала. Я не стала спорить. Просто сказала:
– Не понимаю, наверное.
– Вот и не обижайся. Инга хорошая девочка. Просто устала.
После разговора я долго протирала кухонный стол. Одно и то же место. Там было уже чисто, а я всё тёрла.
У меня не было детей. Так сложилось. Я не любила об этом говорить. В молодости был человек, с которым мы собирались пожениться, потом жизнь развела. Потом родители болели, работа, ученики, сестра с маленькой Ингой. Я всегда была нужна кому-то. И как-то незаметно оказалось, что своего ребёнка у меня нет.
Но это не значило, что меня можно использовать как пустую комнату.
Соня тем временем привыкла ко мне совсем. Она несла мне свои рисунки, просила заплетать косички, оставляла на моей подушке маленького пластмассового медведя, “чтобы вам не страшно спать”. Из-за неё мне было особенно трудно решиться на разговор.
Дети ни в чём не виноваты. Это правда. Но взрослые часто прикрываются детьми так ловко, что попробуй возрази.
Однажды утром Инга объявила:
– Тётя Рая, в субботу к нам придут ребята.
– Какие ребята?
– Наши друзья. У Артёма день рождения на неделе был, мы не отмечали. Посидим тихо.
Я даже ложку опустила.
– Инга, у меня квартира маленькая.
– Да мы в комнате. Вас не потревожим.
– Меня потревожат чужие люди в моей квартире.
Она посмотрела на меня с удивлением.
– Чужие? Это наши друзья.
– Для меня чужие.
– Тётя Рая, ну нельзя же так. Вы как будто нам одолжение каждую минуту считаете.
Я вдохнула.
– Я не хочу гостей.
Инга поджала губы.
– Хорошо. Скажу Артёму, что вы против.
Сказала она так, будто я испортила ребёнку праздник.
Артём вечером пришёл хмурый. Разулся, прошёл на кухню.
– Раиса Петровна, Инга сказала, вы не разрешаете мне отметить день рождения.
– Я не запрещаю вам отмечать. Я не хочу компании у себя дома.
– Мы же аккуратно.
– Артём, я устала.
Он сел напротив, потёр лицо руками.
– Мы все устали. Вы думаете, нам приятно тут ютиться?
Я посмотрела на него.
– Если вам неприятно, вы можете вернуться к себе.
Он промолчал. Потом сказал:
– Там невозможно.
– Тогда давайте определим срок.
– Какой срок?
– Когда вы съезжаете.
Он будто не ожидал таких слов от меня. Смотрел несколько секунд, потом кивнул.
– Я поговорю с Ингой.
Но поговорил он, видимо, так, что на следующий день Инга со мной почти не разговаривала. Ходила по квартире обиженной тенью. Соня тоже чувствовала напряжение и стала капризничать.
В субботу друзей не было. Зато Инга устроила уборку. Не обычную, а такую, когда всё переставляют.
Я вышла из магазина и увидела в подъезде у лифта старый стул. Мой стул. С выгнутой спинкой, ещё от маминого гарнитура. На нём я сидела у окна и читала.
– Это что? – спросила я, заходя в квартиру.
Инга вытирала пол в коридоре.
– Ой, тётя Рая, я хотела вам сказать. Стул совсем старый, шатается. Я его вынесла, пока никто не забрал. У нас там детский столик встанет.
Я даже сумку не поставила.
– Ты вынесла мой стул?
– Ну он же ненужный.
– Кому ненужный?
Инга выпрямилась.
– Тётя Рая, ну не начинайте. В квартире столько старья, дышать нечем. Я вам помочь хотела.
– Помочь?
– Да. Вы сами бы никогда не решились. У пожилых людей часто так: всё жалко выбросить.
Пожилых людей.
Мне было шестьдесят два. Да, не девочка. Но я сама ходила в магазин, сама платила по счетам, сама решала, какой стул мне нужен.
– Верни его, – сказала я.
– Что?
– Стул верни.
– Да он у лифта стоит. Если ещё не забрали, забирайте.
– Ты пойдёшь и вернёшь.
Инга открыла рот, потом закрыла. Видимо, тон мой её удивил.
– Хорошо, – сказала она холодно.
Она принесла стул, поставила в комнату так резко, что ножка стукнула по полу.
– Вот. Довольны?
Я провела рукой по спинке. Стул действительно шатался. Но это был мой стул.
Вечером я позвонила Валентине Сергеевне.
– Можно я к вам зайду?
Она сразу поняла, что не за солью.
Мы сидели у неё на кухне. У неё всегда пахло сушёной мятой и свежим хлебом. На столе стояла вазочка с карамельками, старый радиоприёмник тихо шипел на подоконнике.
Я рассказала всё. Про ремонт, про рубашку, про разговор о “ей однушки хватит”, про стул.
Валентина Сергеевна слушала, не перебивая. Потом налила мне чай.
– Раиса, ты ждёшь, что они сами поймут?
– Наверное.
– Не поймут.
– Но если я скажу им уехать, я буду плохой.
– Для кого?
Я пожала плечами.
– Для Инги. Для Любы. Для Сони, может быть.
– Соня вырастет и забудет этот ремонт. А ты запомнишь, как тебя из собственного дома тихонько выносили вместе со стулом.
Я усмехнулась, но глаза защипало.
– Я не умею выгонять.
– Не выгоняй. Назови срок. Спокойно. Без крика. И держись.
Она достала из ящика маленький блокнот.
– Запиши себе, если страшно: “Я помогла. Я не обязана отдавать жизнь в пользование”. И повторяй.
Я тогда подумала, что фраза слишком книжная. Но дома записала её на листочке и положила в ящик тумбочки.
Разговор состоялся не сразу. Я всё откладывала. То Соня приболела, то Артём пришёл поздно, то Инга была в слезах из-за мастеров. Я снова варила суп, застилала Соне постель, терпела коробки.
Но внутри что-то уже изменилось. Раньше я оправдывала их: молодые, трудно, ребёнок. Теперь я смотрела и видела другое: они привыкли. Им удобно. А моё неудобство стало частью их удобства.
Окончательно всё решилось из-за пианино.
Я пришла из поликлиники, где сдавала обычные анализы, ничего страшного. Купила по дороге пирожки с капустой, потому что Соня их любила. Открыла дверь и услышала странный скрежет из комнаты.
Артём и какой-то мужчина двигали пианино.
Без пледа, без подкладок, прямо по полу. Крышка была открыта, внутри что-то жалобно звякнуло.
– Что вы делаете? – спросила я.
Артём обернулся.
– Раиса Петровна, не волнуйтесь. Мы просто переставим его к окну. Так место освободится.
– Кто разрешил?
Из комнаты вышла Инга.
– Тётя Рая, ну мы же говорили, что Соне нужен уголок. Ей негде играть.
– Я спрашиваю, кто разрешил двигать пианино?
– Да что с ним будет? – Инга раздражённо махнула рукой. – Это же не музейный экспонат.
Я поставила пакет с пирожками на пол.
– Не трогайте.
Мужчина замер, посмотрел на Артёма. Артём неловко убрал руки.
– Мы аккуратно.
– Я сказала, не трогайте.
Инга покраснела.
– Вы из-за старой мебели готовы ребёнка без места оставить?
– Это не мебель.
– А что? Святыня?
Она сказала это с такой насмешкой, что у меня внутри будто щёлкнуло.
Я подошла к пианино и закрыла крышку. Медленно. Потом повернулась к ним.
– Инга, Артём, вы съезжаете.
В комнате стало тихо. Даже Соня, сидевшая на ковре с кубиками, перестала ими стучать.
– Что? – Инга посмотрела на меня так, будто не расслышала.
– Вы съезжаете. Я даю вам неделю, чтобы собрать вещи и найти, куда поехать.
– Вы серьёзно?
– Да.
– Из-за пианино?
– Нет. Не из-за пианино. Из-за того, что моя квартира перестала быть моей. Из-за того, что мои вещи выносили без спроса. Из-за того, что мои занятия отменили. Из-за того, что мою одежду берут, мои продукты едят, мои решения обсуждают так, будто меня нет.
Инга стояла с открытым ртом.
– Мы же семья.
– Семья не двигает пианино без спроса.
– Тётя Рая, вы сейчас говорите ужасные вещи.
– Я говорю спокойные вещи. У вас неделя.
Артём кашлянул.
– Раиса Петровна, может, не будем горячиться?
– Я не горячусь. Я думала об этом долго.
Инга вдруг заплакала. Не сильно, но заметно. Прикрыла лицо ладонями.
– Вот так, да? Мы к вам за помощью, а вы нас на улицу?
– Я не отправляю вас на улицу. У вас есть своя квартира. Есть родители Артёма. Есть возможность снять жильё. Вы взрослые люди.
– Там ремонт!
– Значит, придётся потерпеть ремонт.
Она убрала руки от лица. Слёзы высохли почти сразу.
– Мама была права. Вы стали чёрствой.
Я почувствовала, как больно кольнуло под ребром. Но не отступила.
– Возможно.
Соня подошла ко мне, потянула за юбку.
– Баб Рая, мы уезжаем?
Я присела перед ней.
– Да, солнышко. Скоро вы поедете домой. А ко мне будешь приходить в гости.
Инга резко сказала:
– Не надо обещать ребёнку.
Я посмотрела на неё.
– Это решать тебе.
После этого в квартире стало холодно. Не по температуре, а по воздуху.
Инга ходила с каменным лицом. Артём стал вежливым до деревянности. Соня льнула то ко мне, то к матери, не понимая, что происходит. Я старалась не вовлекать ребёнка, но сердце всё равно сжималось, когда она спрашивала:
– А мой фикус Василий тоже с нами?
– Нет, Василий тут живёт, – отвечала я. – Но ты можешь его навещать.
Инга позвонила моей сестре в тот же вечер. Люба перезвонила мне почти сразу.
– Раиса, ты что творишь?
– Люба, я попросила их съехать.
– Попросила? Инга говорит, ты выставляешь их с ребёнком.
– Я дала неделю.
– У них ремонт!
– Я знаю.
– Ты могла бы потерпеть.
– Я уже терпела.
– Рая, я тебя не узнаю. Ты всегда была добрее.
Я сидела на кухне и смотрела на свой половник в стакане у плиты. Странно, но именно тогда мне стало спокойно.
– Люба, доброта не значит, что в моём доме можно жить без моего согласия.
– Никто у тебя ничего не отнимал!
– Пока нет.
Сестра замолчала. Видимо, поняла, что я слышала больше, чем они думали.
– Ты всё неправильно поняла, – сказала она уже тише.
– Возможно. Но решение не меняется.
– Ты пожалеешь.
– Может быть.
Я положила трубку первой. Раньше никогда бы так не сделала.
Неделя была тяжёлой. Инга демонстративно собирала вещи, громко закрывала шкафы, вздыхала. Артём пытался сгладить.
– Раиса Петровна, спасибо вам за всё. Правда. Просто… мы затянули.
Я посмотрела на него внимательно.
– Артём, ты хороший человек. Но когда рядом кто-то поступает неправильно, молчать тоже выбор.
Он опустил глаза.
– Понимаю.
Не знаю, понял ли.
В последний вечер Соня принесла мне рисунок. На нём был зелёный фикус с глазами, я в синем платье и она с огромным красным бантом.
– Это вам. Чтобы не скучали.
Я обняла её. Инга стояла в дверях и смотрела. Взгляд у неё был сложный: и обида, и усталость, и что-то похожее на стыд. Но слов не было.
Когда они уехали, квартира будто выдохнула.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла в тишине. Тишина была не пустая. Она была моя.
Потом я пошла по комнатам. Собрала забытые резинки для волос, маленький носок под батареей, упаковку детских салфеток. Сняла коробку с пианино. Протёрла крышку мягкой тряпкой. На полу остались две светлые царапины от того дня, когда его двигали. Я провела по ним пальцем и почему-то не заплакала.
На следующий день пришёл Миша на урок. Его мама смущённо сказала:
– Раиса Петровна, мы думали, вы уже не занимаетесь.
– Занимаюсь, – ответила я. – Просто был перерыв.
Миша сел за пианино, сыграл гамму криво, сбился, покраснел. Я засмеялась.
– Ничего. Начнём сначала.
И мы начали.
Через несколько недель позвонила Инга. Я увидела её имя на экране и не сразу взяла трубку. Рука сама потянулась, потом остановилась. Я вспомнила листочек в тумбочке: “Я помогла. Я не обязана отдавать жизнь в пользование”.
– Слушаю, Инга.
Она говорила сухо.
– Тётя Рая, Соня спрашивает про вас. Можно мы зайдём в воскресенье на час?
Я молчала пару секунд.
– Можно. На чай.
– Только на час, – быстро сказала она, будто боялась, что я передумаю.
– Хорошо.
Они пришли с маленьким тортом. Инга выглядела уставшей, но уже не такой воинственной. Артёма с ними не было. Соня сразу побежала к фикусу.
– Василий, я вернулась!
Я улыбнулась.
За столом мы говорили о пустяках. О садике, о погоде, о том, что у них наконец поставили кухню. Инга не извинялась. Я и не ждала. Иногда люди не умеют произносить “прости”. Иногда им проще принести торт и не трогать больное место.
Но перед уходом она задержалась в прихожей.
– Тётя Рая…
– Да?
Она смотрела на пуговицу моего жакета.
– Мы тогда правда перегнули. С вещами. И вообще.
Я кивнула.
– Да.
– Я не сразу поняла.
– Главное, что поняла.
Она хотела что-то добавить, но Соня уже тянула её за руку.
– Мам, можно я в следующий раз Василию наклейку принесу?
Инга выдохнула.
– Можно, если тётя Рая разрешит.
Я сказала:
– Разрешу. Только на горшок, не на листья.
После их ухода я убрала чашки, смахнула крошки со стола и вдруг заметила: мне не больно. Не так, как раньше. Отношения не стали прежними. Да и не могли. Я уже знала, как легко родные люди могут принять твою доброту за свободное место.
Но я не закрыла дверь навсегда. Я просто оставила ключи у себя.
Иногда это и есть самое трудное: не обидеться до конца, но и не позволить снова сесть тебе на шею. Помочь, но не исчезнуть. Любить, но помнить, что у любви тоже должен быть дом, в котором тебя уважают.
Сейчас в комнате снова стоит мой старый стул. Он всё ещё шатается. Валентина Сергеевна смеётся и говорит, что его надо отдать мастеру. Наверное, отдам. Но выброшу или оставлю – решу я.
Пианино настроили. Миша уже играет маленький вальс. Соня приходит иногда по воскресеньям, поливает фикус и стучит одним пальцем по клавишам. Инга сидит рядом, пьёт чай и больше не открывает мои шкафы без спроса.
А я всё чаще думаю: почему нам, женщинам, так трудно вовремя сказать “нет”? Почему мы ждём, пока вынесут наш стул, передвинут наше пианино и объяснят нам, сколько места нам достаточно в собственной жизни?
А вы как считаете: где проходит граница между помощью родным и тем моментом, когда тебя просто начинают использовать?