Я прижала трубку к уху и посмотрела в окно. За окном был июнь, липы во дворе уже зацвели, и воздух в кухне стоял сладкий, тяжёлый. На подоконнике в глиняном горшке цвела герань, которую мне ещё Витя подарил, когда мы только поженились. Вити нет со мной уже десять лет, а герань живёт. Каждый год я её переваливаю, подрезаю, и она цветёт снова.
– Андрюш, – сказала я как можно спокойнее, – эта квартира – единственное, что у меня осталось своего. Папина ещё, он мне её завещал. Я её сдаю, и с этих денег я живу. Мне хватает.
– Мам, ну вот именно, что тебе хватает. А я не молодой уже, мне тридцать пять. Мне нужно своё жильё.
– У тебя есть своя комната в нашей трёшке, где ты живёшь.
– Мам, это не моя квартира. Это общая. Папа её на тебя и на папу оформлял, а потом всё на тебя переписал. Я там прописан, а по факту – гость в твоём доме.
Я поставила чайник. Руки немного дрожали, и я сама себе удивилась. Отчего дрожат? От возмущения? От обиды? Или от того, что я понимала – он где-то прав, а где-то нет, и от этого ещё тяжелее.
– Сынок, давай не сейчас. Я подумаю.
– Мам, ты уже два месяца думаешь.
– Значит, ещё подумаю. Позвоню сама.
Я положила трубку и села за стол. На столе лежала газета, раскрытая на кроссворде. Я его не разгадывала – смотрела на клетки и думала. Квартира на Бауманской. Папина. Он её получил в девяносто первом, когда завод закрывался, и ему вместо выходного пособия дали эту двушку в старом фонде. Папа говорил тогда: «Ниночка, это тебе на старость. Я не вечный, а квартира – вечная». Папа ушёл через четыре года после этого, прямо на работе, в проходной. Ему было пятьдесят восемь.
Я эту квартиру берегла. Сдавала её всегда аккуратно, только через знакомых, никогда не вывешивала объявлений. Последние семь лет там жила Тамара Ильинична, учительница на пенсии, тихая женщина, платила вовремя, за коммуналку всё сама. Раз в месяц я приезжала, забирала деньги, мы с ней пили чай, она мне рассказывала про внучку, я ей – про своих. Она знала, что я одна, и всегда спрашивала: «Ниночка, как здоровье? Давление не шалит?»
А теперь Андрей хочет, чтобы я переписала квартиру на него.
Вечером пришла Люба с пятого этажа. Мы с ней подружились ещё когда Витя был жив. Люба – бывший экономист, всю жизнь на мясокомбинате проработала, а теперь помогает соседям с налогами, с квитанциями, с документами. У неё голова светлая, только волосы седые, стрижка короткая, как у мальчика.
– Нин, ты чего такая? – спросила она, входя в прихожую. – Лицо как после похорон.
– Андрей звонил. Квартиру просит переписать.
Люба разулась, поставила тапочки ровно, носком к носку, как она всегда делает, прошла на кухню, сама достала чашку из шкафа. Я молча налила ей чаю.
– Какую квартиру?
– Бауманскую.
– А он с ума сошёл? Эта квартира – твоя кормилица.
– Говорит, ему своё жильё нужно. Что он там гость.
Люба отпила чаю, поставила чашку и посмотрела на меня так, как смотрят только старые подруги – без жалости, но с полной ясностью.
– Нин, слушай меня. Ты ему ничего не подписывай. Ни дарственную, ни продажу, ни доверенность. Слышишь?
– Люб, он же сын.
– Сын – это сын. А квартира – это квартира. Ты ему дала образование, ты его вырастила, ты ему комнату оставила в трёшке, где он живёт и откуда его никто не гонит. А Бауманскую не трогай. Это папина память и твоя пенсия.
– Марина тоже звонила вчера, – сказала я тихо. – Просила подумать. Сказала, что Андрей прав.
Люба поставила чашку громче, чем нужно.
– Вот это уже интересно. Марина в Москве, у неё свой муж, своя квартира, своя жизнь. Ей-то зачем в это лезть?
– Говорит, по-братски.
– По-братски – это когда оба в равном положении. А у Марины свой муж инженер, двое детей, дача в Подмосковье. У Андрея – комната в твоей квартире и работа менеджера. Это не равное положение, Нин. Это разное. И если ты перепишешь на Андрея Бауманскую, Марина потом не простит. Она сейчас говорит «по-братски», а через пять лет спросит: «А мне что?»
Я знала, что Люба права. Я это знала ещё до того, как она пришла. Но знать и решиться – это разные вещи. Решиться – это значит сказать своему сыну: нет, я тебе не верю до конца, я боюсь, что ты меня обманешь. А как матери сказать такое сыну?
Через два дня позвонила Марина.
– Мам, ты чего Андрею сказала?
– Что подумаю.
– А он мне говорит, что ты отказала. Мам, ну ты же понимаешь, ему правда тяжело. Он один, зарплата средняя, на съём не хватит, а своя комната – это не своя квартира.
– Марин, а ты сама-то как? Тебе эта квартира нужна?
– Мам, ну что за вопросы. У нас своё жильё.
– Вот именно. У тебя своё. А у меня – моё. И Бауманская – это моё.
В трубке повисла пауза. Потом Марина сказала совсем другим голосом, тихим, обиженным:
– Ты всегда папу больше любила. И его вещи больше бережёшь.
Я закрыла глаза. Вот оно. Вот то, что она в себе носила, наверное, с детства. Папа. Папина квартира. Папина герань. Папина книжная полка, которая до сих пор стоит в моей гостиной. Я никогда не думала, что Марина это так видит. Я думала, она видит просто память.
– Доченька, это не про любовь. Это про то, что папа эту квартиру мне оставил, чтобы я не нуждалась. Если я её отдам Андрею, я буду нуждаться.
– Тебе же Андрей будет платить!
– Столько же, сколько Тамара Ильинична? А если он её продаст?
– Мам, ну он же не продаст.
– А если продаст?
– Ну значит, продаст. Это его дело будет.
Я положила трубку и долго сидела. В голове крутилось одно слово: «его дело». Квартира, которую мне оставил отец, которую я тридцать лет содержу, плачу за капремонт, за страховку, за трубы, за окна – это будет «его дело».
Люба пришла на следующий день сама, без звонка. Постучала в дверь в одиннадцать утра, чего за ней не водилось.
– Нин, я не спала ночью. Думала. Ты когда к Тамаре Ильиничне последний раз ездила?
– Месяц назад, как обычно. В начале мая.
– А ключи у тебя от этой квартиры все есть?
– Конечно. Один у меня, один у Тамары Ильиничны.
– А у Андрея?
Я задумалась. У Андрея ключей не было. Я их никогда ему не давала. Но. Но когда Витя был жив, у Вити был запасной комплект, в ящике комода лежал, в спальне. После Вити этот ящик я не разбирала. Там лежали его часы, запонки, старый пропуск на завод. И ключи, наверное, тоже.
– Люб, – сказала я, и у самой внутри похолодело, – а почему ты спрашиваешь?
– Потому что ты сходи к этому ящику. Прямо сейчас.
Я встала, пошла в спальню. Выдвинула нижний ящик комода. Там лежали Витины вещи, аккуратно, как он сам любил. Часы «Полёт», запонки, пропуск с его фотографией – молодой, усатый, в рабочей спецовке. И связка ключей. Три ключа на кольце. Я их узнала. Это были ключи от квартиры на Бауманской.
Я их пересчитала. Один – от входной двери, обычный. Второй – от почтового ящика. Третий – от верхнего замка. Всё на месте.
– Люб, ключи здесь.
– Значит, он сделал дубликат, – сказала Люба спокойно. – Давно. Когда-то, пока Витя был жив, наверное. Или после. Ты же его к себе пускала, он у тебя ночевал, пока с женой не разошёлся.
У меня зашумело в ушах. Я села на край кровати. Андрей у меня ночевал. Конечно, ночевал. Он же сын. Приходил, ужинал, оставался, когда поздно. А я в это время спала в соседней комнате.
– Надо ехать, – сказала Люба. – Прямо сейчас.
– Тамара Ильинична на месте, я с ней вчера говорила.
– Ты уверена?
– Ну, голос был её.
– Голоса по телефону похожи бывают. Одевайся, Нин. Едем.
Мы собрались за двадцать минут. Люба надела своё бежевое пальто, я – синюю кофту и туфли, которые берегла для выходов. На улице было жарко, липы пахли ещё сильнее, и этот запах мне казался теперь не сладким, а душным, как в оранжерее, где слишком много растений.
До Бауманской мы ехали сорок минут. Я смотрела в окно метро и думала о том, что если сейчас поднимусь по лестнице, позвоню в дверь – и мне откроет Тамара Ильинична, в своём вязаном кардигане, с пучком на затылке, – то я буду выглядеть перед Любой глупо. Люба скажет: «Ну, я перестраховалась». И мы попьём у Тамары Ильиничны чаю, и поедем обратно.
Но если мне откроет кто-то другой.
Мы поднялись на четвёртый этаж. Дом старый, лепнина на потолке, деревянные окна в подъезде, которые никто не меняет. Я подошла к двери квартиры номер семнадцать. Моя дверь. Я её помню с детства, папа её красил в коричневый цвет, а потом я сама перекрашивала в тёмно-зелёный, десять лет назад.
Я позвонила.
За дверью было тихо. Потом шаги. Не шаркающие, как у Тамары Ильиничны, а лёгкие, быстрые. Дверь открылась.
На пороге стояла молодая женщина. Лет двадцати восьми, может, тридцати. В футболке, в шортах, босиком. За её спиной в коридоре стояла детская коляска.
– Да? – сказала она.
Я смотрела на неё и не могла говорить. Люба, стоявшая за моей спиной, тихо дотронулась до моего локтя.
– Здравствуйте, – сказала Люба спокойно. – Мы к Тамаре Ильиничне.
– К какой Тамаре Ильиничне? Здесь такой нет.
– А кто здесь живёт?
– Мы здесь живём. Я, муж и сын. Снимаем.
– У кого снимаете?
Женщина нахмурилась. Она посмотрела на меня, на Любу, потом снова на меня.
– А вы кто? Вы зачем спрашиваете?
Я сделала шаг вперёд. Я вдруг почувствовала, что ноги у меня не дрожат, и голос не дрожит. Тридцать лет я работала технологом на молочном заводе, принимала молоко, проверяла кислотность, подписывала акты. Я умею говорить с людьми, когда нужно.
– Я – собственница этой квартиры. Меня зовут Нина Петровна. Кто вам сдал эту квартиру?
Женщина побледнела. Она обернулась через плечо, крикнула вглубь:
– Серёж! Иди сюда!
Из комнаты вышел мужчина, примерно её ровесник, в джинсах и майке. Он увидел нас, остановился.
– В чём дело?
– Они говорят, что квартира их.
Мужчина подошёл ближе. У него было простое лицо, уставшее, как у всех, кто работает посменно.
– Мы сняли эту квартиру четыре месяца назад. У Андрея Николаевича. Договор есть, всё официально.
– Покажите договор, – сказала Люба.
Он ушёл в комнату, вернулся с папкой. Протянул мне. Я открыла. На листе А4 – текст, набранный на компьютере. «Договор найма жилого помещения». Наймодатель – Ковалёв Андрей Николаевич. Паспортные данные – его. Мои. Моего сына. Подпись – его. Подпись нанимателя – Сергея Михайловича Белова.
– Андрей Николаевич – это мой сын, – сказала я. – Но квартира оформлена на меня. На Нину Петровну Ковалёву. Он не имел права её сдавать.
Мужчина посмотрел на жену. Жена прижала руку ко рту.
– Как это не имел права? Мы же платили.
– Кому?
– Ему. Андрею Николаевичу. Каждый месяц двадцать тысяч, плюс коммуналка.
– Тамара Ильинична платила мне двадцать две, – сказала я. – И она жила здесь семь лет.
– А мы платим двадцать. И живём четыре месяца. Нам Андрей Николаевич сказал, что прежняя жилица съехала, и он теперь сам сдаёт.
Я закрыла папку. У меня было такое чувство, будто я стою на лестничной клетке, а ступеньки подо мной медленно уходят вниз, и я не успеваю переставлять ноги.
– Вы платили наличными?
– Да. Он сам приходил, забирал.
– Расписки есть?
– Нет, – сказала женщина тихо. – Он говорил, что потом, когда договор продлевать будем, всё по-честному оформим.
Я посмотрела на Любу. Люба кивнула.
– Ребята, – сказала я молодым людям, – вам придётся съехать. Квартира моя, и я её вам не сдавала. Сын не имел права сдавать её без моего ведома.
– Но мы же заплатили за два месяца вперёд! – голос женщины задрожал. – У нас ребёнок! Куда мы пойдём?
– Это вам не ко мне, – сказала я. – Это к Андрею Николаевичу. Пусть он вам возвращает деньги.
– А если не вернёт?
– Тогда идите в полицию. Он вас обманул. Он сдавал вам чужую квартиру.
Мужчина сжал кулаки. Я видела, как у него побелели костяшки. Но он не сказал ничего. Он просто стоял и смотрел на меня, а я на него, и мы оба понимали, что прав в этой истории нет. Есть только я, старая женщина, у которой сын украл квартиру из-под носа. И есть они, молодые, с коляской, которых этот же сын обманул.
– Я дам вам неделю, – сказала я. – Соберите вещи. Я поменяю замки.
– Неделя – это мало, – сказал мужчина.
– Две недели.
Он кивнул.
Мы с Любой вышли из подъезда. На улице стало совсем жарко, и я поняла, что кофта на мне не по погоде. Я сняла её, повязала на пояс. Люба шла рядом молчала. Мы дошли до лавочки у метро, сели.
– Ну что, – сказала Люба, – звони ему.
Я достала телефон. Набрала. Андрей взял сразу.
– Мам, привет! Ты чего среди дня?
– Андрюш, я сейчас на Бауманской.
В трубке стало очень тихо.
– Я только что вышла из нашей квартиры. Из папиной квартиры. Там живут молодые люди с ребёнком. Им по двадцать восемь лет, их зовут Сергей и Лена, и они платят тебе двадцать тысяч в месяц наличными. Четыре месяца. Тамара Ильинична съехала, потому что ты ей сказал, что я квартиру продала и новый хозяин её выселяет. Я звонила ей после того, как вышла от этих ребят. Она плакала, Андрюш. Она собирала вещи две недели и переехала к сестре в Тверь. Ей семьдесят один год.
– Мам, – сказал Андрей хрипло, – давай не по телефону.
– Ты украл у меня квартиру, сын. Ты сделал дубликат ключей. Ты выгнал мою жилицу. Ты поселил чужих людей. Ты брал их деньги. И ты просил меня переписать квартиру на тебя. Зачем? Чтобы я ничего не заметила?
– Мам, я хотел как лучше!
– Как лучше – это когда мать спрашивают. А не когда за её спиной делают. Сколько ты всего получил? Четыре месяца по двадцать – это восемьдесят тысяч. Плюс, наверное, задаток. Плюс, наверное, с Тамары Ильиничны что-то взял, когда её выгонял. Правильно?
Он молчал.
– Правильно, Андрюш?
– Мам, ну Тамаре я вернул за последний месяц. Честно.
– А Сергею и Лене ты вернёшь за два месяца вперёд? Они собираются в полицию идти.
– Мам, не надо в полицию!
– А как надо? Они молодые, с ребёнком, их обманули. Они имеют право.
– Мам, я всё верну! Я завтра приеду, я с ними поговорю!
– Не приезжай. Замки я поменяю сегодня. Ключи ты мне вернёшь. И больше в эту квартиру ни ногой. Слышишь?
– Мам.
– Слышишь, Андрей?
– Слышу.
Я положила трубку. Люба смотрела на меня сбоку. У неё в глазах были слёзы, хотя лицо было спокойное, как всегда.
– Нин, – сказала Люба, – ты молодец.
– Я не молодец, Люб. Я мать, которая только что сына поймала на воровстве. Какой тут молодец.
Мы посидели ещё. Мимо проходила женщина с сумками, остановилась, посмотрела на нас – две старые подруги на лавочке, ничего необычного. Пошла дальше. Я достала из сумки платок, вытерла лоб. Жарко. Липы цвели.
– А Марине скажешь? – спросила Люба.
– Не знаю. Она же его защищала. Она же мне говорила: отдай ему квартиру.
– Нин, она не знала. Она думала, он просто просит. Она не знала, что он уже хозяйничает.
– Может, и знала. Может, они вместе это придумали.
– Не думаю. Марина не такая. Она горячая, она может наговорить, но воровать – нет.
Я кивнула. Я сама так думала. Но теперь я уже не знала, чему верить. Когда человек тебе врёт в глаза, ты начинаешь сомневаться во всём, что он когда-либо говорил.
Вечером я позвонила в службу вскрытия замков. Мастер приехал к восьми утра следующего дня. Молодой парень, вежливый, в форме, с удостоверением. Я показала ему документ на квартиру, он переписал данные, сфотографировал. Через сорок минут у меня были новые замки, два комплекта ключей. Один я оставила себе, второй отдала Любе на хранение.
– На всякий случай, – сказала я. – Мало ли что.
– Правильно, – сказала Люба. – Ключи от моего дома тоже у тебя есть.
Сергей и Лена съехали через одиннадцать дней. Андрей приехал, как обещал, отдал им деньги за два месяца вперёд. Мне он на это ничего не сказал, только позвонил и сказал сухо: «Мам, я им вернул. Они съезжают в субботу». Я ответила: «Хорошо». И всё.
С Тамарой Ильиничной я говорила по телефону долго. Она плакала, я плакала. Она сказала: «Ниночка, я думала, ты правда продала. Он такой убедительный был, сказал, что тебе срочно нужны деньги на операцию, и ты квартиру продала, а новые хозяева меня просят съехать. Я не хотела тебе звонить, думала, тебя беспокою. А он, оказывается, врал». Я сказала: «Прости меня, Тамара. Я найду тебе другую квартиру. Свою. Бесплатно. Только приезжай обратно». Она сказала: «Нет, Ниночка, я уже к сестре устроилась. Здесь тише. А тебе спасибо, что позвонила. Я думала, ты меня забыла».
Через неделю позвонила Марина. Голос у неё был другой. Ровный, без обиды, но и без теплоты.
– Мам, Андрей мне всё рассказал.
– Что именно?
– Что он сдавал квартиру без твоего ведома. Что ты поменяла замки. Что ты с ним больше не разговариваешь.
– Я с ним разговариваю, Марин. Просто мало.
– Мам, он дурак. Я это понимаю. Но он мой брат.
– Я знаю.
– Ты его простишь?
Я посмотрела на герань на подоконнике. Она цвела пышно, красными шапками. Папа её любил, хотя это была мамина герань, не его. Он говорил: «Нина, это твоё. Помни, что твоё – это твоё. И не отдавай». Я тогда не понимала, что он имеет в виду. Теперь понимала.
– Марин, я не знаю, как его прощать. Он мне не враг. Но он и не близкий человек сейчас. Он мне чужой. А как прощать чужого, я не знаю.
– Мам, приезжай к нам. На выходные. Внуки соскучились.
– Приеду, Марин. На следующие.
Я положила трубку. На кухне было тихо, только холодильник гудел. Я встала, подошла к окну. Внизу во дворе дети играли в мяч, кричали, смеялись. Липы отцвели, и на асфальте лежали жёлтые соцветия, как маленькие звёзды.
Я думаю об этом каждый день. Не о квартире – с квартирой всё понятно, она моя, она будет моей, и когда меня не станет, она достанется им обоим, и Марине, и Андрею, по закону, пополам. Я думаю о другом. О том, что я вырастила человека, который смог мне соврать. Не чужого, не знакомого, а сына. И что я не заметила этого. Что я верила ему до последнего, пока Люба не пришла и не сказала: «А ключи-то проверь». И что если бы Люба не пришла, я бы, может, ещё год не знала. Может, два. Может, пока они с Сергеем не подрались из-за чего-нибудь и Сергей сам мне не позвонил.
Я не знаю, как теперь с ним разговаривать. Он звонит раз в неделю, голос бодрый, рассказывает про работу, про то, что купил новые кроссовки, про то, что был у стоматолога. Я слушаю, отвечаю односложно. Он чувствует, что что-то не так, но не спрашивает. Может, боится спросить. А может, надеется, что само рассосётся.
Не рассосётся. Я это знаю точно. Потому что шрамы от таких вещей не зарастают. Они затягиваются сверху, а внутри остаются. И каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю, как он стоял у меня в прихожей в своей куртке, улыбался, пил мой чай, а в кармане у него лежали ключи от чужой квартиры. От моей. От папиной.
Вчера я ездила на Бауманскую. Там теперь пусто. Я проветрила, помыла полы, полила цветы, которые Тамара Ильинична оставила. Поставила чайник, села за стол. В гостиной всё так же – старый диван, книжный шкаф, на стене фотография папы с мамой, чёрно-белая, шестидесятых годов. Папа в пиджаке, мама в платье в горошек. Они улыбаются. Они не знают, что будет через шестьдесят лет. Что их дочь будет сидеть одна в их квартире и думать, как ей дальше жить с собственным сыном.
Я посидела час. Потом выключила свет, закрыла дверь на два оборота, спустилась по лестнице. На площадке третьего этажа кто-то оставил горшок с фиалкой. Фиалка цвела, фиолетовая, мелкая. Я подумала, что это, наверное, соседка с третьего, Тамара Васильна, она всегда цветы в подъезде держит. Я пошла дальше. На улице шёл мелкий дождь, тёплый, июньский. Я раскрыла зонт и пошла к метро медленно, никуда не торопясь. Мне уже некуда было торопиться.
А у вас в жизни было такое, что близкий человек, которому вы доверяли безоговорочно, вдруг оказывался совсем не тем, кем вы его считали? И как вы после этого строили с ним отношения – простили, отдалились или нашли какой-то третий путь?