Осень в деревне пахла иначе, чем лето. Летом воздух был густым от аромата скошенной травы, медовых сот на пасеке у дьяка и парного молока, которым торговала Марфа на базаре. А сейчас он стал прозрачным, звенящим, как лезвие ножа. Пахло горьким дымом из труб, прелой листвой, которую сгребали на задворках умирающие старухи, и почему-то — мокрым железом.
Этот запах Поля ненавидела больше всего на свете. Даже больше, чем голод, который случался по весне, когда запасы заканчивались.
Он исходил от Якима. От его рук, вечно черных от сажи, с глубокими трещинами, куда намертво въелась металлическая пыль. Этими руками он хватал её за подбородок, поворачивая лицо к свету, и цедил сквозь зубы: «И чего ты смотришь как рыба? Живого места в тебе нет». От его одежды, пропитанной запахом раскалённого металла, дёгтя и пота, который не выветривался даже в лютые морозы. От самого воздуха в их доме, где даже поленья в печи казались навеки закопчёнными.
Яким был кузнецом. Не просто ремесленником, который чинил сошники и подковывал лошадей, а хозяином собственной кузницы при большом тракте. У него работали два подмастерья и вечно пьяный молотобоец дядя Митрофан. По тем временам это считалось завидным достатком. Когда его сваты — рябой одноногий Кузьма и бойкая сваха Аграфена — пришли к отцу Поли, тот долго не раздумывал. Разве что по привычке повздыхал, глядя на пустые закрома.
— А много ли за ней возьмёте? — спросил Яким тогда, встав в дверях так, что проход загородил всей своей медвежьей тушей.
— Дочка у меня красавица, — попытался торговаться отец, теребя колючий подбородок. — Рукодельница, каких поискать.
— Рукодельница — это хорошо, — Яким хмыкнул и кинул на стол увесистый кошель. — Но за красоту, батя, я не плачу. Она быстро вянет. Я плачу за то, что она моя будет. От и до.
Отец сгрёб деньги, даже не пересчитав. Дочка выросла красавицей — русые косы до пояса, глаза цвета осеннего ореха, тихий голос — но приданого за ней было кот наплакал. Старая изба на отшибе, дырявая крыша да больная мать, которая уже год не вставала с лежанки. А тут — своя мастерская, дом крепкий, пятистенок с резными наличниками, мужик хоть и суровый, да рукастый.
«Стерпится — слюбится», — махнул рукой отец, и жизнь Поли кончилась, так толком и не начавшись.
Замуж она шла как овца на заклание. В памяти ещё свежо было лицо другого — светлое, открытое, с ясными глазами цвета летнего неба и тёмными кудрями, которые выбивались из-под картуза. Матвей. Сын бобылки с дальнего конца деревни. Они росли вместе: он таскал ей гнёзда грачей, она плела ему венки из васильков. Ушёл в солдаты три года назад, пообещав на прощание:
— Жди, Поля. Год — и вернусь. Заживём! Я тебе из города привезу туфельки лаковые. Ты в них как панночка будешь.
— Я и так буду ждать, — шептала она, прижимаясь к его груди, пахнущей свежим хлебом и дорожной пылью. — Хоть десять лет. Хоть всю жизнь.
Но армия затянула его в свои жернова. Первые письма были длинными, сбивчивыми, полными тоски: «Поля, солдафон здесь зверь зверем, муштруют до полусмерти, но я креплюсь. Представляю твоё лицо — и легче становится». Потом письма приходили всё реже, строчки становились короче: «Жив. Здоров. Служба идёт». А через год и вовсе оборвались. Ходили слухи, что полк, где служил Матвей, отправили на Кавказ, а оттуда не все возвращаются.
Поля ждала. Выходила по вечерам на околицу, вглядывалась в пыльную дорогу, пока глаза не начинали слезиться. Её мать, лёжа на печи, кашляла и шептала: «Брось, дочка. Не вернётся он. Солдат — ветер. Сегодня здесь, завтра в земле». Но Поля не верила. Верила, пока однажды в избу не вошли сваты с рушниками и караваем.
Яким не спрашивал её согласия. Он пришёл, окинул её взглядом с ног до головы — цепким, хозяйским, как оценивают лошадь на ярмарке — и сказал отцу:
— Забираю в субботу. Готовьте.
Мать Поли в тот день плакала, зажимая рот подушкой, чтобы не разбудить мужа.
Свадьба была короткой и пьяной. Яким не любил гуляний. Он привёз Полю в свой дом, захлопнул дверь, скинул на пол грязные сапоги и сказал:
— Теперь ты здесь хозяйка. Но помни: это моя земля, моя крыша, мои порядки. Если что не так — в кузнице углей много. Жарко там.
И он усмехнулся — широко, по-простецки, но глаза остались холодными, как булат.
Кто бы мог подумать, что этот громадный, грубый мужик окажется таким мелким в своей злобе. Он говорил ей почти каждый вечер, сидя у печи и грызя семечки:
— Кому ты нужна была, кроме меня? Думаешь, твой солдатик вернётся ? Да он и не вспомнил про тебя. Я — твой спаситель. Без меня ты бы пропала. С голоду подохла бы вместе с матерью своей . Так что молись на меня.
Это не было злостью в привычном смысле. Для Якима это была чистая правда, простая истина, вроде того, что солнце встаёт на востоке, а вода мокрая. Он напоминал ей об этом каждый раз, когда приносил в дом копеечный леденец — «На, пожуй, баба. Балуйся» — или когда бил.
Бил он расчётливо, с опытом. Ладонью по лицу — так, чтобы не задеть глаз. Или ребром ладони по спине — синяки под рубахой не видны. Никогда не трогал руки. Руки были святое. Руки должны работать. Однажды, в самом начале, он наступил ей на пальцы сапогом — нечаянно, по пьяни — и неделю потом орал на подмастерьев, потому что она не могла шить. Больше он этого не делал.
— Не обижай его, — советовала тётка Фёкла, единственная душа в деревне, которая иногда заходила к Поле. — Он мужик добрый. Просто строгий.
— Добрые не бьют, тётя Фёкла, — тихо отвечала Поля, не поднимая глаз.
— Бьёт — значит любит, — вздыхала тётка и крестилась. — Сама знаешь. Такой уж бабий удел.
Но у Поли были руки. Руки, которые умели творить красоту там, где царила серая, унылая обыденность. Иголка, казалось, танцевала в её пальцах. Она брала кусок грубого холста и превращала его в вещь, похожую на сон. Шубы, душегрейки, мужские косоворотки, девичьи сарафаны — всё выходило из-под её иглы ладным, прочным и невероятно красивым.
Люди в деревне знали: хочешь, чтобы твою дочь заметили на посиделках — закажи Полюшке вышивку на рукава. Хочешь, чтобы муж глядел ласково — принеси Полюшке ткань, она такой узор положит, что любой станет мягче.
Люди шли к ней тайком, через чёрный ход, потому что Яким запрещал «позорить дом бабьей вознёй». Оставляли деньги в узелке на крыльце, дёргали за верёвку с колокольчиком и убегали. А Поля забирала заказы, когда кузнец уходил в кабак.
Её талант был единственным островком жизни в мёртвом море её замужества.
И вот в эту осень деревня гудела как растревоженный улей. Староста Ефим Игнатьевич — человек важный, грузный, с красным лицом и золотой медалью на шее за «усердие» — выдавал замуж единственную дочь. И главным событием должно было стать появление жениха.
Имени жениха пока не называли. Но слухи ползли по деревне, как дым по ветру.
Поля знала. И боялась узнать.
***
Новость, кто именно станет мужем дочери старосты, обрушилась на деревню камнепадом.
Это случилось в среду, перед Покровом. Поля сидела на лавке у окна и вышивала сорочку для жены пекаря — белую нитью по голубому, тонкие колосья и васильки. За окном брехали собаки, и вдруг поднялся такой галдёж, словно на площадь выкатили бочку с мёдом и начали разливать бесплатно.
— Вернулся! — кричали мальчишки, стуча палками по плетням. — Солдат вернулся! Живой! Конный!
Поля уколола палец. Кровь — красная, яркая — выступила бусиной на белой ткани. Она сунула палец в рот и всё равно не могла оторвать взгляда от окна.
Мимо их дома, припадая на правую ногу, но всё ещё статный, в новой армейской шинели поверх простой рубахи, шёл он. Загорелый до черноты, с глубокими морщинами у глаз, которых раньше не было, с седой прядью в тёмных кудрях. Но глаза — эти глаза цвета летнего неба — она узнала бы из тысячи.
Матвей.
Ей показалось, что время остановилось. Он проходил в двадцати шагах от её окна, и она могла разглядеть каждую складочку на его лице, каждый шрам на тыльной стороне ладони. Он смотрел прямо перед собой, не сворачивая, и что-то тихо говорил мальчишке, который бежал рядом и тянул его за рукав.
Поля хотела вскочить, распахнуть окно, крикнуть. Но тело не слушалось. Оно тяжелело, как мешок с песком. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове стучало одно и то же: «Увидел? Увидел? Он смотрел сюда? Он знает?»
Рядом с ним, держась под руку, шла девушка — высокая, румяная, с тяжёлой русой косой, перекинутой через плечо. Катя. Дочь старосты. Она смеялась и что-то щебетала, а Матвей кивал, и на губах его блуждала вежливая, чуть растерянная улыбва.
— Вот оно что, — прошептала Поля.
Она отодвинулась от окна, как будто её ударили. Дышать стало нечем.
В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в избу ввалился Яким. Он был трезв — что случалось редко — но глаза его горели каким-то диким, нездоровым блеском. За ним стоял Кузьма — рябой, одноногий, вечно поддакивающий.
— Видала? — Яким шагнул к ней, и она вжалась спиной в стену. — Видала своего голубчика? Припёрся, голубь сизокрылый. Вся деревня гудит. Жених, говорят, видный. С медалями. А?
— Я не знала, что он... — начала Поля.
— Молчать! — рявкнул Яким так, что с полки упала кружка. — Не знала она! Врёшь, всё знала. Сердце чуяло? Ныло? Поди, обрадовалась?
Он схватил её за подбородок, сжал так, что хрустнули кости, и повернул её лицо к свету. В его глазах была не ревность. Нет. Было что-то похуже — оскорблённое самолюбие. Он, кузнец Яким, богатый и сильный, а она, его законная жена, смотрит на какого-то солдата с такой тоской, какой ему никогда не доставалось.
— Я тебя спрашиваю, обрадовалась? — повторил он, почти зарычав.
— Нет, — прошептала Поля, глядя ему прямо в глаза. — Я вообще ничему не рада. Уже давно.
— Правильно, — он отпустил её, отступил и вдруг расхохотался — гулко, страшно. — И правильно. Потому что завтра ты сошьёшь для его невесты сарафан.
Она моргнула. Сначала ей показалось, что она ослышалась.
— Что?
— Сарафан, говорю! — он кинул на лавку тяжёлый свёрток алого шёлка. — Самый лучший, какой только можешь. Чтобы все ахнули. Чтобы староста три раза перекрестился, когда дочку в нём увидит. Чтобы Катька его в гробу в раю вспоминала. Поняла?
Поля медленно подошла к свёртку, развернула ткань. Шёлк был дорогой, гладкий, как речная вода, с мерцающим отливом. Такой красоты она в руках не держала ни разу. Казалось, сама ткань дышит и просится под иглу.
— Зачем? — тихо спросила она, боясь услышать ответ.
— А затем, — Яким наклонился, упёрся руками в стол, нависая над ней, — чтобы она в твоём платье под венец пошла. Чтобы ты своими руками её разукрасила. Чтоб каждый стежок твоей иглы стал для тебя мукой. Чтоб ты видела, как он на неё в твоём сарафане смотрит, и понимала: это тебе не досталось. Ни он, ни счастье. Ты — жена кузнеца. И будешь ею до смерти.
Каждое слово падало как молот на наковальню.
— Ты чего молчишь? — он схватил её за плечо, резко дёрнул вверх, заставляя встать. — Или думаешь, я не знаю, чья это свадьба? Всё знаю. Всю подноготную. Ты думала, забыла своего солдата? Нет, душа болит? Плачешь по ночам, пока я храплю? Своими глазами увидишь его с другой.
Его пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань платья. Поля стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть.
— Шей лучше! — прошипел он ей прямо в лицо, обдавая кислым запахом браги, хотя сегодня он пил только квас. Запах был от вчерашнего — от него разило за версту. — Шей так, чтоб ни единого стежка кривого не было. Чтоб весь народ видел твоё мастерство... под чужой фамилией. Пусть знают, какая ты искусница. А сама — моя. Вот твоя доля.
Он оттолкнул её, и Поля упала обратно на стул, едва удержавшись, чтобы не удариться о край стола. Кузьма на пороге хмыкнул и сплюнул в сени.
— Сроку тебе — неделя. Чтобы к Покровам готово было. И смотри мне, — Яким погрозил тяжёлым кулаком, если невесте не понравится, я тебя научу работать. Не иголкой — другим способом.
Дверь хлопнула, оставив после себя лишь запах железа, дыма и чего-то кислого. Голоса на улине стихли. Поля осталась одна в полутемной комнате.
Перед ней лежал алый шёлк, похожий на свежую рану. Она смотрела на него, и внутри поднималась черная, глухая ярость. Тягучая, как дёготь. Вот зачем он затеял. Не ради денег старосты — ему заплатили щедро, но это было не главное. Ради мести. Ему мало владеть её телом — он хотел сломать её дух. Заставить своими собственными руками готовить счастье для той женщины, которая заняла место рядом с Матвеем.
Она вдруг отчётливо представила, как Катя будет надевать этот сарафан. Как поправит жемчуг на груди. Как Матвей возьмёт её за руку и поцелует перед алтарём. Как все будут шептать: «Ах, какая красота! Кто ж это шил?» А Яким будет сидеть в толпе и улыбаться — широко, по-простецки, и никто не поймёт, почему он так довольно скалится.
— Не бывать этому, — прошептала Поля.
Её рука сама собой нашарила в корзинке с нитками маленький мешочек из грубой холстины, перетянутый чёрной нитью. Там, завернутые в тряпицу, хранились сухие веточки полыни, щепотка земли с перекрёстка четырёх дорог и колючие головки чертополоха — обереги от дурного глаза, как учила её покойная бабка. Или не обереги? Старая знахарка Малёвна, которая жила на краю болота и к которой никто не ходил, но все тайком носили гостинцы, однажды шепнула ей на ухо:
— Запомни, Полюшка: чертополох в подоле — к беде. Если хочешь, чтобы у человека всё из рук валилось, подшей ему в одежду колючку с могилы утопленника. И опилки железные добавь. Чтоб сердце ржавело. Но ты, смотри, не делай этого. Грех большой.
Поля развязала мешочек, высыпала содержимое на ладонь. Колючки были острыми, сухими, пахли болотной сыростью и чем-то сладковатым — смертью? — и перемешаны с ржавыми опилками, которые она собрала под верстаком Якима, пока он спал.
— Не бывать этому, — повторила она твёрже. — Она не получит счастья в моём платье. Никто не получит.
В её голове уже рождался план. Сложный, опасный. Но она должна была его исполнить. И чем дольше она смотрела на алый шёлк, тем яснее понимала: судьба этой девушки теперь в её руках. И у неё хватит смелости воспользоваться этим.
***
Всю неделю Поля почти не спала.
Дни превратились в бесконечную череду, где время измерялось не часами, а стежками. Днём она работала как обычно — подшивала, перешивала, штопала для соседей, чтобы Яким ничего не заподозрил. Но стоило ему уйти в кузницу или завалиться на печь храпеть, Поля доставала алый шёлк.
Она трудилась исступлённо, как одержимая.
Золотая нить — настоящая, с золотом, купленная ещё приданым матери — ложилась причудливым узором по подолу. Поля вышивала павлиньи перья, которые переходили в ветки калины, а потом — в мелкие, едва заметные звёзды. Стежки были такими частыми и плотными, что узор казался не вышитым, а сотканным самой природой.
Мелкий речной жемчуг, купленный втридорога у заезжего коробейника — хитрый армянин долго торговался, но Поля отдала все свои сбережения, даже те, что прятала на побег — сиял россыпью звёзд на груди и вдоль ворота. Поля вшивала каждую жемчужину отдельно, закрепляя двойным узлом, чтобы ни одна не отскочила во время пляски.
Лиф сарафана она сделала по новой моде — высокая пройма, узкие лямки, расшитые серебряной нитью, и мягкие складки, которые красиво ложились по фигуре. Сарафан выходил невероятным. Такой красоты в этих краях не видывали. Поля знала это, и знание приносило ей болезненное, почти сладкое удовольствие.
— Красота-то какая, — шептала тётка Фёкла, заглянувшая как-то вечером на огонёк. Она застыла на пороге, сложив руки на животе. — Полюшка, да где ж ты такое мастерство взяла? Мать твоя, царствие небесное, попроще шила. А ты — как иконописец, право слово.
— Талант, тётя Фёкла, — не поднимая головы, ответила Поля. — Или проклятие. Не пойму пока.
— Ты бы осторожнее, — тётка перекрестилась на угол с иконами. — Яким узнает, что ты такое чудо на стороне творишь... он ведь ревнивый.
— Пусть знает, — Поля вцепилась в иглу. — Он сам заказал. Для чужой невесты.
Фёкла только вздохнула и ушла, оставив на столе краюху хлеба.
А ночью, когда Яким храпел на печи, раскинувшись как медведь, Поля делала главное.
Она аккуратно распорола подкладку в самой нижней части сарафана — у самого края подола, куда никогда не падает взгляд, даже когда невеста кланяется в пояс. Туда, в крошечный потайной карман, она опустила заговорённый оберег.
Сухие колючки чертополоха, о которые можно было порезаться, даже не касаясь. Земля, взятая ночью с могилы утопленника на старом кладбище — Поля дважды ходила туда при луне, замирая от каждого шороха, пока могильщик Игнат не прогнал её пьяной бранью. И железные опилки — щепотка праха из кузницы Якима, где он ковал подковы и цепи, пропитанные чужим потом и болью.
— Пусть это платье станет для неё тяжёлым, — шептала Поля, зашивая карман грубыми, намеренно неровными стежками, отличающимися от её обычной филигранной работы. — Пусть оно жмёт под мышками. Пусть в самую важную минуту порвётся. Пусть муж охладеет к ней в первую же ночь. Пусть... — голос её дрогнул. — Пусть ей будет так же больно, как мне.
Она завязала последний узел и откинулась на лавку.
Свеча догорала. Тень прыгала по стенам, заставляя иконы в углу хмуриться. Поле показалось, что лик Богородицы на старой доске смотрит на неё с укором.
— Не смотри так, — прошептала она, отворачиваясь. — Ты не знаешь, каково это. Когда любовь вырывают с мясом. Когда тебя отдают зверю, а все вокруг говорят: «Стерпится, слюбится».
Она легла на лавку, накрылась тулупом и закрыла глаза. В голове гудело. Завтра предстоял последний день. И самое страшное.
Каждый вечер Яким заходил проверить. Он молча подходил к столу, щупал ткань грубыми пальцами, кивал и уходил. Ни разу он не спросил, как идёт работа. Ни разу не похвалил. Однажды только буркнул:
— Гляди, чтобы нитка не тянула. Чтоб ровно всё было.
— Будет ровно, — ответила Поля, не поднимая глаз.
— То-то же, — и дверь за ним закрылась.
Он ждал. Он хотел увидеть её унижение. И она даст ему это зрелище. Но на своих условиях.
***
Утро Покрова выдалось ясным и морозным. Первый снег выпал ещё с вечера — тонкий, робкий, он хрустел под ногами, как битое стекло. Солнце стояло низко, и косые лучи золотили заиндевелые крыши, делая деревню похожей на сказочный терем.
Поля встала затемно. Яким ещё спал, раскинувшись на печи, и храпел так, что половицы дрожали. Она надела свой лучший наряд — тёмно-синий сарафан с белой вышивкой по подолу, который сама же и сшила год назад, когда ещё надеялась на лучшее. Косу заплела туго-натуго, чтобы ни один волос не выбивался, и обернула её алой лентой — единственное яркое пятно в её облике.
В зеркале из мутного стекла на неё смотрело бледное лицо с подведёнными глазами. Поля выглядела красивой, но эта красота была страшной — как у иконы, которую забыли зажечь. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд пустой.
Она сложила готовый сарафан в большой берестяной короб, переложила чистой холстиной, чтобы не помялся в пути, и вышла из дома.
У ворот уже переминался с ноги на ногу Ванька, посыльный от старосты, — бойкий паренёк лет пятнадцати, в отцовском картузе и драном тулупе.
— Здравствуйте, тётя Поля! — крикнул он, подпрыгивая на морозе. — Готово? Давайте сюда! Ох, и тяжёлое! — он крякнул, принимая короб. — Что ж вы туда наклали-то? Жемчуг, поди?
— И не только, — тихо ответила Поля и пошла вперёд, не оглядываясь.
— Постойте! — Ванька догнал её, шаркая валенками. — А чего ж вы пешком? Вас бы на санях...
— Пройдусь, — отрезала Поля. — Ноги размять.
Она шла медленно, стараясь растянуть время. Каждый шаг давался с трудом. Скоро она увидит их вместе. Увидит его — любимого, ставшего чужим, с чужой невестой. И её — счастливую, в платье, сотканном из боли и мести.
«Господи, дай мне сил, — прошептала она про себя, глядя на заиндевелые берёзы. — Сил выдержать. Или сил сделать то, что задумала. Не знаю уже, чего просить».
Дом старосты гудел как улей. На крыльце толпились гости в праздничных одеждах, у ворот стояли сани с бубенцами, на коновязи фыркали кони. Пахло пирогами, свежим сеном и дорогим табаком, который курил сам староста.
Поля прошла чёрным ходом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Женщины, которые суетились в сенях, кивали ей со смесью уважения и зависти.
— А, Полюшка пришла! — заголосила тётка Марфа, повариха. — Несите сарафан! Несите скорее! Девка уж заждалась, вся извелась.
В светлице, где готовили невесту, было натоплено так, что хоть раздетым стой. Посреди комнаты стояла Катя — худенькая, белокожая, в простой белой рубахе до пят. Светлые волосы распущены по плечам, на щеках — лихорадочный румянец. Она мяла в руках край рубахи и, казалось, вот-вот расплачется.
— Здравствуй... — робко улыбнулась Катя, увидев Полю. — Спасибо тебе большое... Я слышала, сарафан чудо как хорош. Все только о нём и говорят.
— Тебе спасибо, — тихо ответила Поля, ставя короб на сундук. — За доверие.
Она развязала тесемки и сдёрнула холстину.
В комнате повила тишина. Женщины замерли. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. Сарафан лежал на дне короба, переливаясь алым и золотым, и в этом мерцании было что-то колдовское, нечеловеческое.
— Матушка родимая... — выдохнула одна из старших женщин, Глафира, и перекрестилась. — Да разве ж бывает такая красота? Это ж не сарафан — царское облачение!
Катя подошла ближе, несмело протянула руку и коснулась тяжёлой ткани кончиками пальцев. В её глазах стояли слёзы восторга.
— Поля... — прошептала она. — Как ты... как ты такое смогла?
— Талант, — сухо ответила Поля. — Примерь, голубушка. Мерку я снимала точно, должно быть впору.
Она отвернулась, делая вид, что поправляет вышивку, и в этот момент дверь в светлицу открылась.
Матвей стоял на пороге.
Он был в новой белой рубахе, расшитой крестиками по вороту — работа его матери, и тёмных штанах, заправленных в хромовые сапоги. Волосы зачёсаны назад, но одна непослушная прядь упала на лоб. Он держал в руках поднос с кренделями — по обычаю, жених должен угощать подруг невесты.
Их взгляды встретились.
Время остановилось.
Поля видела, как меняется его лицо. Сначала — просто узнавание: «А, это та самая девушка». Потом — удивление: «Это Поля? Та Поля?» Потом — нечто большее: жалость. Глубокая, острая жалость, которая была хуже любых слов.
Она стояла перед ним — бледная, тонкая, в синем сарафане, похожая на тень. А рядом — Катя, которая ничего не замечала, любовалась сарафаном и щебетала о жемчуге. Он смотрел на Полю, и в его глазах читалось: «Прости. Прости меня, что так вышло. Прости, что не сдержал слова».
Поля захотела провалиться сквозь землю. Эта жалость была страшнее удара. Ударом он показал бы, что она ему ещё не безразлична. А жалость означала, что всё кончено. Он не злится, не ревнует, не страдает. Он просто сожалеет о том, что когда-то пообещал глупой девчонке жениться на ней.
— Познакомьтесь, — щебетала Катя, подбегая к Матвею и беря его под руку. — Это Поля, та самая мастерица! Она мне сарафан шила. Правда, красота неописуемая? Матвей, ты только посмотри!
Матвей перевёл взгляд на сарафан, потом снова на Полю.
— Красота, — глухо сказал он. — Неописуемая.
Поля опустила глаза, чтобы не видеть его лица. Вся боль, которую она сдерживала годами, поднялась к горлу комом. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Не сейчас, — приказала она себе. — Не здесь. Не при всех».
И вдруг она вспомнила про карман. Про чертополох и могильную землю. Про то, что должно было случиться сегодня ночью, когда Катя наденет этот сарафан и пойдёт к венцу.
Взгляд Поли метнулся вниз, к самому краю подола. Там, в нескольких вершках от пола, были спрятаны её месть и её позор. Никто не смотрит туда — все любуются блеском жемчуга и золотой вышивкой. Одно движение ножом — и колючка останется внутри. Месть свершится.
Она сунула руку в карман фартука и нащупала маленький, острый ножичек для распарывания швов. Ей хватило бы одного мгновения, чтобы поддеть потайной кармашек и вытряхнуть проклятие.
Но пальцы не слушались. Рука дрожала.
Она снова подняла глаза и встретилась взглядом с Матвеем. Он смотрел на неё уже не с жалостью — с тревогой. Будто чувствовал, что сейчас произойдёт что-то непоправимое.
И вдруг Поля услышала голос Якима. Не настоящий — тот, который жил в её голове годами. «Шей так, чтоб ни единого стежка кривого не было. Пусть все видят твоё мастерство под чужой фамилией. Ты — моя. Вот твоя доля».
Он хотел, чтобы она стала орудием его злобы. Хотел доказать, что она — ничтожество, лишённое воли. Если она оставит оберег, она докажет ему, что он прав. Она станет такой же, как он — чёрной, завистливой, злопамятной. Она принесёт зло в новую семью, разрушит чужое счастье, потому что своё разрушено. И тогда Яким победит окончательно. Он превратит её в своё подобие.
— Нет, — выдохнула она едва слышно.
Решение пришло мгновенно. Холодное, ясное, как первый лёд на лужах.
Она не даст ему победить.
Пока женщины помогали Кате натягивать сарафан и завязывали ленты на спине, Поля ловко подсела к коробу, делая вид, что убирает холстину. Пальцы её, привыкшие к тончайшей работе, нащупали потайной карман. Один быстрый, почти невидимый разрез вдоль шва. Второй — поперёк. Грубые нити лопнули. Сухие колючки и опилки посыпались на пол — тёмной, пахучей пылью.
Поля резко наступила на них каблуком, растёрла в мелкое крошево, вдавила в щели между половицами. Затем — иголка из рукава, нитка из коробки, три быстрых, ровных стежка. Карман зашит намертво. Чисто, аккуратно, как умела только она.
Всё заняло не больше минуты.
Когда она выпрямилась, в светлице уже ахали и охали. Катя стояла посреди комнаты в алом сарафане, и это было зрелище, от которого захватывало дух. Ткань облегала её тонкую фигуру, как вторая кожа, жемчуг переливался при каждом движении, а золотые павлины на подоле, казалось, вот-вот взмахнут хвостами.
— Как влитой сидит! — заголосила Глафира. — Ай да мастерица! Ай да Полюшка! Такая красота — ни в сказке сказать, ни пером описать!
Катя кружилась перед зеркалом, и слёзы счастья текли по её щекам. Она была прекрасна. И Поля вдруг поняла, что эта красота не имеет к ней никакого отношения. Сарафан — да, её рук дело. Но счастье, которое светилось в глазах девушки, было её собственным. Оно не зависело от вышивки и жемчуга.
«Я могла бы это разрушить, — подумала Поля. — Могла бы испортить им всё. Но тогда бы они запомнили этот день навсегда. И всегда бы вспоминали его с болью. И я была бы причиной этой боли».
Она смотрела на Катю, на её лёгкий смех, на то, как она встала на цыпочки и что-то шепнула Матвею на ухо, и тот вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую Поля помнила с детства: открытой, чуть мальчишеской, с ямочками на щеках.
«Он никогда так не улыбался мне, — поняла она вдруг. — Никогда».
И в этом прозрении не было боли. Только пустота и странное облегчение.
Поля взяла пустой короб, поклонилась всем, кто был в светлице.
— С Богом, — сказала она негромко. — Счастья вам, Катерина. И тебе, Матвей.
Она не ждала ответа. Повернулась и пошла к выходу.
В дверях она почти столкнулась с Якимом. Тот стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочесть. Злость? Удивление? Или, может быть, что-то похожее на уважение?
— Всё? — спросил он коротко.
— Всё, — ответила Поля, не останавливаясь. — Сарафан готов. Иди, полюбуйся.
Она вышла на крыльцо и вдохнула морозный воздух. Солнце уже поднялось выше, снег искрился, и где-то вдалеке зазвонили колокола — к венцу.
Поля пошла домой. Одна. По пустой заснеженной улице. Впереди её ждала долгая дорога к мужу-зверю, к кухне, к иголке и ненавистному запаху железа. Но теперь эта дорога принадлежала ей.
Она шла и чувствовала, как внутри неё рождается что-то новое. Не ненависть. Не боль. Не месть. А тихая, холодная, светлая сила. Сила женщины, которая отказалась быть орудием чужой злобы. Которая посмотрела в лицо своему горю и сказала: «Нет. Я не стану тобой».
Яким может бить её завтра — и, скорее всего, будет. Может запереть в подвале. Может сделать что угодно. Но он больше не властен над её душой. Потому что она только что совершила самый трудный выбор в своей жизни — и выжила.
Сзади послышался скрип снега. Кто-то догонял её.
— Поля! — голос был низкий, хриплый.
Она обернулась.
Матвей стоял в десяти шагах, сжимая в руках шапку. Лицо его было растерянным, взгляд — виноватым.
— Поля, — повторил он, подходя ближе. — Я хотел... Прости меня. Прости, что не вернулся тогда. Что не написал. У меня не было...
— Не надо, — перебила она спокойно. — Всё уже кончилось, Матвей. Ты женишься сегодня. У тебя будет хорошая жена. Береги её.
— Но ты... — он запнулся. — Ты как? Он тебя...
— Я — жена кузнеца, — ответила Поля, и в голосе её прозвучала сталь. — И это моя дорога. Не твоя забота. Иди, Матвей. Слышишь? Звонят. Невеста ждёт.
Она развернулась и пошла дальше, не оглядываясь.
Матвей стоял на снегу, смотрел ей вслед и не мог пошевелиться.
А Поля шла домой. Впервые за много лет выпрямив спину.
***
Поля проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.
— Вставай, — голос Якима был хриплым, но спокойным. Слишком спокойным. — Печь протопи, щи согрей.
Она открыла глаза. За окном ещё было темно — зимнее утро только начинало сереть. Яким стоял над ней, уже одетый, пахнущий морозом и табаком. Он не бил. Не кричал. Просто смотрел — внимательно, как смотрят на инструмент, который решили проверить на прочность.
Поля села на лавке, поправила сползшую рубаху. Руки её были холодными, пальцы плохо слушались. Всю ночь она не спала — лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В голове крутился один и тот же калейдоскоп: Катя в алом сарафане. Матвей с его виноватыми глазами. Треск распарываемого шва. Пыль чертополоха под её каблуком.
— Слышишь? — Яким щёлкнул пальцами перед её носом. — Щи согрей. Я завтракать буду.
Она кивнула и встала. Ноги подкашивались, но она заставила себя идти ровно — шаг за шагом к печи, к ухвату, к чугунку. Всё как всегда. Как вчера. Как год назад. Как будет завтра.
Яким сел за стол, отрезал ножом толстый ломоть черного хлеба. Хлеб захрустел на зубах.
— Вчера, — сказал он, не глядя на неё, — староста доволен был. Сарафан расхваливал. «Такая, говорит, мастерица, что нам всем, дуракам, и не снилось». Тёща его тоже хвалила. И Катька. И люди все.
Он замолчал. Поля молча помешивала щи деревянной ложкой.
— Я тебе спасибо не скажу, — продолжил он. — Ты моя жена. Твоя работа — моя работа. Но сегодня кое-кто другой зашёл ко мне в кузницу.
Сердце Поли пропустило удар. Она не обернулась.
— Матвей заходил. Да-да, твой голубок. Жених новоиспечённый. Просил передать тебе «низкий поклон и благодарность за красоту невиданную». Весь такой важный, при галстуке. Сказал, что Катя в твоём сарафане была королевой.
Поля поставила ложку и медленно повернулась. Яким смотрел на неё в упор, и в глазах его было что-то новое — не злость, не ревность, а почти любопытство.
— Ты с ним разговаривала вчера? — спросил он. — Я видел, как он за тобой побежал. После того, как ты из светлицы вышла.
— Разговаривала, — ответила Поля. Голос её не дрожал, и это её саму удивило. — Он извинялся. Я сказала, чтобы он шёл к своей невесте.
— И всё?
— И всё.
Яким откинулся на лавке, почесал заросшую щёку. С минуту он молчал, разглядывая её так, будто видел впервые.
— А ты, оказывается, не дура, — сказал он наконец. — Я думал, ты расплачешься, в ноги ему бросишься. Думал, позорить меня будешь. А ты — ничего. Держалась. Даже красивая была вчера, — он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — В синем своём. Как царевна на пепелище.
Он встал, подошёл к ней, положил тяжёлую руку на плечо. Поля замерла, но не отшатнулась.
— Может, и правда стерпится — слюбится? — сказал он почти ласково, но в этой ласковости было что-то хищное. — Может, и ты человеком станешь, а не рыбой ледяной?
Он убрал руку, надел шапку и вышел вон, хлопнув дверью.
Поля осталась одна перед горячей печью. Щи булькали в чугунке. Где-то за стеной скреблась мышь.
Она вдруг поняла, что плачет. Беззвучно, не вытирая слёз, стоя посреди кухни и глядя на огонь.
Она плакала не от страха. И не от боли. Она плакала от странного, незнакомого облегчения. Потому что впервые за долгое время Яким посмотрел на неё не как на вещь. Потому что Матвей передал ей поклон — последний, прощальный. Потому что свадьба состоялась, и никто не пострадал от её рук.
Она вытерла лицо подолом фартука, разлила щи по мискам и села за стол. Есть не хотелось, но она заставила себя — ложку за ложкой, медленно, как лекарство.
В полдень в дверь постучали.
Поля отложила шитьё — она починила старый тулуп Якима, который тот порвал вчера, когда лез в сани — и пошла открывать. На пороге стояла невысокая сутулая старуха в чёрном платке, с клюкой в одной руке и узелком в другой.
Малёвна.
Та самая знахарка с края болота, которая научила её когда-то чертополох с могильной землёй смешивать. Старухе было за восемьдесят, никто не знал её настоящего имени. Говорили, что она знается с нечистой силой, но когда в деревне кто-то болел, всё равно бежали к ней — потому что лекарства у неё были лучше, чем у лекаря из города.
— Здравствуй, Полюшка, — Малёвна прошла в избу без приглашения, кряхтя и опираясь на клюку. — А я к тебе по делу. Садись, не стой.
Поля опустилась на лавку. Малёвна села напротив, положила узелок на стол и долго смотрела на неё подслеповатыми, но цепкими глазами.
— Вчера на свадьбе была? — спросила старуха.
— Была, — ответила Поля.
— Сарафан свой видела на невесте?
— Видела.
— Красивый?
— Красивый.
Малёвна кивнула, помолчала, потом полезла в узелок и вытащила оттуда маленький, зашитый в тряпицу комочек. Развернула.
На столе лежали три сухих колючки чертополоха, комок земли и горстка ржавых опилок.
— Это, — сказала Малёвна, ткнув в них морщинистым пальцем, — я нашла сегодня у себя под окном. Кто-то подбросил. Кто-то, кто знает, что я травами балуюсь. Кто-то, кто хотел, чтобы я это увидела.
Поля побледнела.
— Ты знаешь, что это, Полюшка? — старуха наклонилась к ней, и голос её стал шёпотом. — Это порча. Готовая, сложенная, со всем, что надо. Я такие штучки в молодости сама делала. Глупая была, злая. А потом поняла: порча — она не на того идёт, на кого положена. Она к тому возвращается, кто её сделал. Как бумеранг. Слышала такое слово? Я у приезжего купца слыхала.
Поля сидела не дыша.
— Ты это сделала, дочка? — Малёвна взяла её за руку — сухие, цепкие пальцы, как птичьи лапы. — Ты хотела Катьке испортить жизнь? Ты подкладку распарывала?
— Да, — Поля не стала отрицать. — Но потом... потом я передумала. Вытряхнула всё. Зашила обратно.
— Молодец, — неожиданно сказала Малёвна. — Умница. Потому что если бы ты это оставила, сегодня твоя свекровь — царствие ей небесное — проснулась бы с больной головой. Или у тебя самой руки отказали бы работать. Порча не терпит, когда её передумывают. Она ищет, на кого бы лечь.
Поля похолодела.
— Но я же выкинула...
— Выкинула, — кивнула знахарка. — И правильно. Но кто-то нашёл. Кто-то, кто хочет тебя подставить. Или Катьку додавить. Или Якима твоего. Я не знаю. Я только знаю, что эта дрянь снова у меня под окном лежала. Кто-то хочет, чтобы я на неё посмотрела и на тебя подумала.
— Кто? — прошептала Поля.
— А вот это, — Малёвна собрала опилки и землю обратно в тряпицу, завязала узлом и сунула в руку Поле, — мы сейчас с тобой вместе и узнаем. Но сначала ты мне расскажешь всё как на духу. От начала до конца. Как шила, что думала, кого видела. Не соври ни разу, Полюшка. Потому что если соврёшь — я уйду, и ты сама с этим разбираться будешь. А не выживешь.
Поля перевела дух и начала рассказывать.
Рассказ занял больше часа. Поля не утаила ничего: как Яким заказал сарафан, как она вшила проклятие, как увидела Матвея, как передумала в последний момент, как вытряхнула колючки и зашила карман. Говорила она тихо, иногда запинаясь, но ни разу не отвела глаз.
Малёвна слушала молча, только изредка кивала. Её подслеповатые глаза смотрели куда-то сквозь Полю, в другое измерение — туда, где время течёт иначе.
Когда Поля замолчала, старуха тяжело вздохнула.
— Значит, так, — сказала она. — Ты сделала правильно. В последний момент душу спасла. Если бы ты не вытряхнула ту дрянь, сегодня я бы тебя хоронила. Или ты бы меня. Неважно. Но — кто-то видел, как ты это делала. Кто-то стоял за дверью или смотрел в щёлку. И этот кто-то собрал твоё проклятие, когда ты его вытряхнула на пол. Подобрал. И принёс ко мне.
— Зачем? — Поля сжала кулаки. — Чтобы меня оговорить?
— Или чтобы напугать, — сказала Малёвна. — Или чтобы я тебя испугалась и пришла к тебе с расспросами. Как и пришла.
Она помолчала, потом спросила:
— Кто в комнате был, когда ты шов распарывала? Кто мог видеть?
— Там были... — Поля зажмурилась, вспоминая. — Катя, конечно. Женщины: Глафира, Марфа повариха, ещё тётка Егориха, сваха Аграфена... Матвей... и ещё девки — подруги Катькины, я имён не знаю...
— Из мужиков кто?
— Матвей только. Он в дверях стоял. И ещё потом Яким... но он уже после зашёл, когда я всё зашила. И Кузьма с ним был.
— Кузьма? — Малёвна нахмурилась. — Рябой? Одноногий?
— Да. Он везде за Якимом ходит как привязанный.
— Этот, — старуха постучала клюкой об пол, — из тех, кто в щели подглядывает. И злой, как пёс цепной. Запомни моё слово: это он подобрал твою порчу. Он или его послали.
Поля растерянно посмотрела на узелок в руке.
— Что мне теперь делать?
— А ничего, — Малёвна поднялась, кряхтя. — Живи как жила. Шей. Молись. И больше никогда, слышишь, никогда не бери в руки ничего, что пахнет смертью. Твой талант — чистая сила. А ты хотела его грязью замарать. Не делай так больше.
Она направилась к двери, но на пороге остановилась, обернулась.
— И вот ещё что, Полюшка. Твой муж... Яким. Ты его боишься?
— Да, — сказала Поля.
— И правильно, — Малёвна перекрестила её — широко, по-старообрядчески, двумя перстами. — Но он не самый страшный. Самый страшный — тот, кто улыбается тебе в лицо, а за спиной нож точит. Иди, оглянись. Кто вчера на свадьбе улыбался тебе шире всех?
Старуха ушла, оставив дверь приоткрытой.
Поля сидела, сжимая в руке узелок с остатками её собственной мести. Снег валил за окном крупными хлопьями, и мир за стеклом казался белым и чистым, как новая простыня.
Но внутри, под рёбрами, поселился холодный червячок страха.
Кто-то знал её тайну. Кто-то видел, как она распарывает подкладку. И этот кто-то не успокоится, пока не использует это против нее...
На следующий день в дверь постучали снова — на этот раз рано утром, ещё до рассвета.
Поля открыла и увидела на пороге сваху Аграфену — ту самую, которая когда-то сватала её к Якиму. Аграфена была женщиной лет пятидесяти, плотной, румяной, с вечно прищуренными глазами и голосом таким зычным, что её было слышно на другом конце деревни. Одевалась она богато — в кацавейку на лисьем меху, в сафьяновые сапоги — и всегда пахло от неё пирогами и воском.
— Полюшка, родненькая! — Аграфена ввалилась в избу, шумно дыша, и сразу полезла обниматься. — Ах ты моя золотая! Я к тебе по делу. По очень важному делу.
Поля осторожно освободилась от объятий.
— Садись, Аграфена. Чай будешь?
— Какой чай, милая! — сваха всплеснула руками. — Дело не терпит. У меня к тебе заказ. Большой, срочный, очень почётный. — Она уселась на лавку, достала из-за пазухи платок и промокнула вспотевшее лицо. — Ты слыхала, у попадьи в Рождество двойня родилась? Девочка и мальчик. Так вот, батюшка наш хочет их окрестить вместе, в одно воскресенье. И облачения для младенцев хочет заказать. Самых лучших. Чтоб все ахнули.
Поля нахмурилась.
— А почему ты, Аграфена? Ты к крестильным рубахам какое отношение имеешь?
— Я — душа-человек, — обиженно сказала сваха. — Попросили меня найти мастерицу. Я кого же и нашла, как не тебя? Ты лучшая во всей губернии, все знают. Поп тоже знает.
Она наклонилась ближе, понизив голос:
— И заплатят щедро. Очень щедро. Поп — человек небедный. Да и крёстные — первые люди в уезде. Ты только подумай: твоя работа будет в церкви, у алтаря. Это не просто деньги — это благословение.
Внутри у Поли всё сжалось. Слишком вовремя пришла Аграфена. Сразу после Малёвны. После всего, что произошло на свадьбе.
— А когда нужно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— К Рождеству, — просияла сваха. — Месяц сроку. Тебе хватит? Ткань я принесу сама. Лучший лён, тонкий, как паутина. И нитки — серебряные, настоящие. Поповна из города выписала.
Она достала из кармана кацавейки увесистый кошель и высыпала на стол горсть монет.
— Задаток, — сказала Аграфена. — Остальное — когда готово будет. Смотри, Полюшка, не подведи. Поп человек серьёзный. Если ему не понравится, он тебя не проклянёт, конечно, но... осуждать будет. А нам его осуждение ни к чему, правда?
Поля молча сгребла деньги.
— Хорошо, — сказала она. — Приноси ткань. Я сделаю.
Аграфена ушла довольная, оставив после себя запах пирогов и тяжёлое, тревожное чувство.
Поле казалось, что в словах свахи было что-то не так. Что-то фальшивое. Но она не могла понять — что именно.
Вечером, когда Яким ушёл в кузницу дожимать срочный заказ для проезжего барина, Поля зажгла свечу и села перебирать свои запасы. Лён, нитки, бисер, старые выкройки — всё лежало в сундуке, аккуратно разложенное по мешочкам.
Она достала с самого дна маленькое, завёрнутое в шёлк зеркальце — единственное, что осталось от матери. Мутное, в трещинах, но всё ещё отражающее свет. Поля поднесла его к свече и посмотрела на своё лицо.
Под глазами залегли тени. Губы потрескались. Она выглядела старше своих двадцати двух лет.
— Кто ты, Аграфена? — спросила она своё отражение. — Друг или враг?
Зеркало молчало.
А потом Поля услышала шаги на крыльце — не тяжёлые, не якимовы, а лёгкие, быстрые, женские. Она замерла. Свеча дрогнула.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Кати — дочери старосты, той самой, которая три дня назад шла под венец в её алом сарафане.
— Поля, — прошептала Катя, оглядываясь на улицу. — Можно к тебе? Только никому ни слова, ради Бога.
Поля молча кивнула.
Катя скользнула в избу, закрыла за собой дверь и прислонилась к косяку спиной. Она была в простом домотканом платье, без украшений, без румянца. Глаза её покраснели, под ними залегли тёмные круги.
— Что случилось? — спросила Поля, подвигая к ней лавку. — Садись. Ты дрожишь вся.
Катя опустилась, сжала руки на коленях, и вдруг разрыдалась — глухо, сдавленно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал.
— Катя, — Поля села рядом, положила руку ей на плечо. — Что? Матвей? Он тебя обидел?
— Нет, — всхлипнула Катя, вытирая слёзы рукавом. — Матвей... он хороший. Добрый. Ласковый. Но... — она подняла на Полю глаза, полные ужаса. — Поля, в моём сарафане что-то было. В том, что ты шила. Я знаю. Я чувствовала.
Поля похолодела.
— Что ты чувствовала?
— Под венец я шла — и всё было хорошо, — зашептала Катя. — Сарафан сидел как влитой, все любовались. А потом, когда мы из церкви вышли, и я села в сани... меня вдруг кольнуло в бок. Остро так, будто иголка. Я думала — булавка забыта. Попросила мать посмотреть. Мать посмотрела — ничего нет. А боль не проходит.
Она схватила Полю за руку:
— И всю ночь... всю брачную ночь у меня бок болел. Я Матвею не сказала — стыдно было. А сегодня утром смотрю — на том месте, где кололо, синяк. Большой, фиолетовый, как удар. И не проходит.
Поля опустила глаза. Она знала, что это значит. Чертополох. Даже вытряхнутый из кармана, он успел оставить свой след. Колючка, должно быть, зацепилась за нитку, застряла в шве. И теперь впивалась в нежную кожу молодой жены.
— Катя, — медленно сказала она, — сними платье. Покажи мне.
Катя замешкалась, но потом послушно развязала ленты, стянула через голову домотканое платье, осталась в одной тонкой сорочке. На боку, чуть ниже рёбер, багровел синяк — неправильной формы, с маленькой чёрной точкой посередине.
— Потерпи, — сказала Поля. — Я сейчас.
Она взяла свечу, поднесла к Катиному боку. Прищурилась. Потом взяла свои швейные щипчики — самые маленькие, какие были — и осторожно, почти не касаясь, подцепила чёрную точку.
Катя вскрикнула, но не отшатнулась.
Поля вытащила то, что засело в коже — крошечную, почти невидимую колючку чертополоха, чёрную и сухую, как вековая смерть.
— Вот, — сказала она, показывая Кате. — Это... это случайно вышло. Я, когда шила, видно, обронила. Прости, Христа ради.
Она сказала это так спокойно, так убедительно, что сама почти поверила.
Катя смотрела на колючку широкими глазами, потом перевела взгляд на Полю.
— Ты меня обманываешь, — тихо сказала она. — Я знаю. Но... я не хочу знать правду. Я хочу, чтобы всё прошло. Чтобы мы с Матвеем были счастливы. И чтобы этот синяк исчез.
— Исчезнет, — пообещала Поля. — Я тебе мазь дам. Малёвна делала, от синяков хорошо помогает. А колючку эту сожги. Прямо сейчас.
Она бросила колючку в печь. Та вспыхнула и сгорела за секунду — синим, нехорошим пламенем.
Катя натянула платье, вытерла последние слёзы и встала.
— Спасибо тебе, Поля, — сказала она уже спокойнее. — Я знаю, ты мне зла не желала. Правда?
— Не желала, — ответила Поля.
Она не соврала. В тот последний миг в светлице она действительно не желала Кате зла. А то, что было до этого... об этом она постарается забыть.
Катя ушла так же тихо, как пришла. В избу снова вполз холод. Поля загасила свечу и долго сидела в темноте, обхватив колени руками.
Аграфена с её крестильными рубахами. Кузьма, который подобрал проклятие. Малёвна с её предупреждением. Катя с синяком на боку.
Всё сплеталось в один тугой, болезненный узел.
— Господи, — прошептала Поля в потолок, — что же я наделала? И как теперь это распутать?
Ответа не было.
Только ветер за окном выл в трубе, и где-то далеко, за лесом, брехали собаки.
***
Через неделю Аграфена принесла ткань.
Лён был действительно чудесным — тонким, почти прозрачным, цвета топлёного молока. Когда Поля взяла его в руки, пальцы сами потянулись разгладить складки. Она никогда не работала с такой материей. Это было дороже шёлка, тоньше паутины. Серебряные нитки переливались в свете свечи, как лунный свет на реке.
— Благослови, Господи, — прошептала Поля и разложила отрез на столе.
Аграфена стояла рядом, сложив руки на животе, и смотрела с умилением.
— Красота, правда? — спросила она. — Сама бы из такого платье сшила, да куда мне, старой. А для младенцев — в самый раз. Такие маленькие рубашечки, с кружевами... Ты же кружева умеешь плести?
— Умею, — кивнула Поля, не поднимая глаз. — Мать научила.
— Ну и славно, — сваха похлопала её по плечу. — К Рождеству управишься. А я зайду через две недели — погляжу, как дела.
Она ушла, шурша юбками. Поля осталась одна с тканью.
Взяла ножницы, но не резала. Смотрела на льняное полотно, и вдруг ей показалось, что оно дышит. Что в нём есть что-то живое, трепетное, что требует бережного обращения. Она перекрестилась, как перед иконой, и только тогда сделала первый надрез.
Работа спорилась. Поля забывала про всё на свете, когда иголка шла по ткани. Она кроила, смётывала, вышивала. На маленьких рубашечках появлялись крошечные крестики, голуби, веточки оливы — символы чистоты и мира.
Но иногда, в самый разгар работы, её пальцы замирали.
Она думала о колючке, которую вытащила из Катиного бока. О синяке, который не проходил три дня. О том, что было бы, если бы она не вытряхнула проклятие вовремя.
Что было бы?
Может быть, Катя упала бы замертво у алтаря. Или сарафан вспыхнул бы синим пламенем. Или все, кто его видел, ослепли бы на один глаз.
«Нет, — одёргивала она себя. — Не думай об этом. Ты не сделала этого. Ты передумала. Ты спасла».
Но мысль о том, что она вообще могла сделать такое, точила её изнутри, как ржавчина точит железо.
Яким заметил, что она изменилась. Не в поведении — она по-прежнему была тихой и послушной. В чём-то другом. Взгляд стал жёстче, спина прямее. Она перестала вздрагивать, когда он входил в комнату. Она перестала бояться? Или просто научилась скрывать страх?
— Ты чего такая? — спросил он однажды за ужином, намазывая мёд на горбушку.
— Какая? — спокойно ответила Поля.
— Не знаю... важная, — он хмыкнул. — Как барыня из города.
Поля пожала плечами и продолжила есть щи.
Яким доел, отодвинул миску и вдруг сказал:
— Кузьма вчера рассказывал. Свадьбу вспоминали. Говорит, ты в светлице что-то с сарафаном делала. Когда все вышли. Наклонялась к подолу, будто поправляла что-то.
Поля замерла. Ложка застыла на полпути ко рту.
— И что? — спросила она как можно равнодушнее. — Я всё время поправляла. Сама знаешь, как ткань ложится.
— Знаю, — Яким кивнул.
— Я и говорю — он придуривается,Кузьма. Везде ему враги мерещатся. Но ты, смотри, — он поднял на неё глаза — тяжёлые, чугунные, — если что не так было, ты мне скажи. Я — муж. Я должен знать.
— Всё было так, — ответила Поля. — Честно.
Яким смотрел на неё долго — целую минуту, наверное. Потом кивнул, встал из-за стола и ушёл к себе на печь — досыпать до утра.
Поля вымыла посуду, убрала крошки со стола и только тогда позволила себе выдохнуть.
Кузьма.Конечно, Кузьма.
Он видел, как она наклонялась к подолу. Может быть, он даже видел, как она распарывала шов. Он подобрал опилки и чертополох — он или кто-то по его приказу. И принёс их к дому Малёвны.
Но зачем?
Чтобы насолить Поле? Чтобы отомстить за что-то? Или по приказу Якима?
Нет, Яким не стал бы действовать через Кузьму. Если бы он хотел проверить жену, он сделал бы это сам, грубо, напрямую. А здесь была тонкая, почти женская хитрость.
Кузьма работал на кого-то другого.
На Аграфену?
Поля задумалась. Сваха пришла слишком вовремя. Заказ на крестильные рубахи от попа — слишком важный, слишком щедрый, чтобы доверить его просто так, без присмотра. И Аграфена обещала прийти через две недели — проверить, как идёт работа.
Может быть, она придёт не только затем, чтобы посмотреть на рубахи. Может быть, у неё есть другой интерес.
Поля подошла к столу, где лежали недокроенные рубашки. Взяла одну в руки — лёгкую, воздушную, почти невесомую. Такие надевают на младенцев перед крещением, чтобы смыть первородный грех. Белые, чистые, как первый снег.
Она провела пальцем по шву. Ровный, частый, идеальный.
— Я не буду больше делать зло, — прошептала она. — Я поклялась. Даже если меня убьют за это.
Но в глубине души она знала: клятва — это только слова. А настоящая проверка ещё впереди.
***
За неделю до Рождества в деревню приехал гость.
Экипаж был дорогим — кованый, с гербом на дверце, запряжённый парой вороных коней. Из него вышел мужчина лет тридцати, в длинном чёрном пальто и цилиндре — таких здесь никогда не видели. Он огляделся, поморщился, достал из кармана платок и промокнул лоб, хотя на улице было морозно.
Староста Ефим Игнатьевич сам вышел встречать гостя. Потом весь день по деревне ходили слухи: приехал личный секретарь губернатора, по какому-то важному делу. Толи ревизия, толи набор рекрутов, толи ещё что.
А вечером этот секретарь — его звали Аристарх Петрович — постучал в дверь Поли.
Она открыла и остолбенела. Перед ней стоял незнакомый мужчина в дорогой одежде, с бакенбардами, пахнущий дорогим одеколоном. За его спиной маячил староста, красный от мороза и волнения.
— Это она? — спросил Аристарх Петрович, не глядя на старосту.
— Она, барин, она, — закивал Ефим Игнатьевич. — Та самая мастерица. Полюшка.
— Полина, — поправила вдруг Поля. — Меня зовут Полина.
Секретарь поднял бровь и посмотрел на неё внимательнее.
— Полина, — повторил он. — Хорошо. Вы та, кто шил свадебный сарафан для дочери старосты?
— Я, — ответила Поля.
— Могу я взглянуть на ваши работы? — спросил он. — Мне рекомендовали вас как лучшую мастерицу в уезде. Моя невеста... — он запнулся, и что-то дрогнуло в его глазах. — Моя невеста ищет мастерицу для приданого. Она очень разборчива.
Поля растерянно оглянулась на Якима — тот стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на гостя с неприкрытой подозрительностью.
— Проходите, — сказала она, отступая в сторону. — Только у нас небогато. Дворец не обещаю.
Аристарх Петрович вошёл, оглядел избу — низкий потолок, грубые лавки, печь в углу — но не поморщился. Он смотрел на вышивки, развешанные по стенам, на скатерть, на полотенца, и глаза его становились всё шире.
— Это ваша работа? — спросил он, указывая на полотенце с аистами.
— Моя, — кивнула Поля.
— И это? — он показал на рубаху Якима, висевшую на гвозде.
— И это.
Секретарь повернулся к ней и сказал:
— Полина, у вас талант, которому позавидуют столичные мастерицы. Я видел много вышивки — и в Петербурге, и в Москве, и за границей. Но такую тонкую, такую... живую работу — впервые.
Он сел на лавку, достал из портфеля лист бумаги и карандаш.
— Я хочу заказать вам приданое для моей невесты. Двенадцать рубах, шесть скатертей, четыре полотенца, платок и, возможно, свадебный сарафан. Срок — четыре месяца. Цена — любая. Я плачу золотом.
Поля перевела дух. Это было больше, чем она могла вообразить. Больше денег, больше работы, больше ответственности. И — больше опасности.
— Я подумаю, — сказала она.
— Подумайте, — кивнул Аристарх Петрович. — Но недолго. Я уезжаю через три дня.
Он встал, поклонился — ей, Поле, — и вышел.
Староста побежал за ним, бормоча что-то льстивое. Яким всё так же стоял в дверях кухни, молчал и смотрел на жену. В его глазах было что-то новое — не то гордость, не то удивление, не то страх.
— Слышала? — сказал он наконец. — Сам губернаторский секретарь приехал. К тебе, Поля. К нам.
— Слышала, — ответила она и пошла к столу — доделывать крестильные рубахи до Рождества.
Она села, взяла иголку и вдруг замерла.
В голове щёлкнуло, как замок.
Секретарь губернатора. Невеста. Приданое. Он приехал именно сейчас, когда Аграфена принесла заказ от попа. Когда Малёвна предупредила об опасности. Когда Кузьма подобрал проклятие.
Слишком много совпадений.
Она посмотрела на белый лён в своих руках. На крошечные крестики, которые вышивала. На серебряные нити.
— Господи, — прошептала она так тихо, чтобы Яким не услышал. — Что здесь происходит?
На другой стороне улицы, у заиндевелого окна, стояла Аграфена и смотрела на дом Поли. Рядом с ней, опираясь на клюку, стояла Малёвна.
— Зря ты это затеяла, — сказала старуха свахе. — Она тебе не враг.
— Врагами не рождаются, — ответила Аграфена, не отрывая взгляда. — Ими становятся. А Полюшка давно стала.
Она развернулась и ушла, оставив Малёвну одну на морозе.
Старуха постояла, подышала паром, потом медленно перекрестила дом напротив — широким старым крестом, которым крестят от сглаза и порчи.
— Пронесёт, — прошептала она. — Господи, если Ты есть, пронеси эту беду мимо неё. Не по грехам её, по страданиям.
Снег пошёл гуще, заметая следы.
Продолжение следует...
Подпишись на канал⬇️