Деревня стояла на пригорке, скучившись домами так тесно, что крыши их почти соприкасались соломенными шапками. Здесь не было тайн: скрип калитки Семёновой лавки был слышен на другом конце улицы, а запах копчёного сала из кладовой будил голодных котов по всей округе.
Семён был хозяином этой единственной на всю округу торговой точки — места, где сходились все деревенские слухи и сплетни. Он сидел за прилавком, как паук в центре своей сети, и каждая монета, звякнувшая о дно кассы, доставляла ему физическое удовольствие.
— Здорово, Семён Прокопьич, — войдя в лавку, поздоровался сосед Кузьма, мужик простой и разговорчивый. — Слышал, у тебя вчера воз с мануфактурой пришёл? Покажь-ка ситцу подешевле, девка моя на сарафан просит.
— Есть ситец, — Семён не спеша вылез из-за прилавка, достал с полки рулон тёмно-синей ткани. — Пять копеек аршин. Дешевле не ищи — не найдёшь.
— Дороговато, Прокопьич, — почесал затылок Кузьма. — В городе-то по три отдают.
— Так ты в город сходи, — усмехнулся Семён, и глаза-буравчики его блеснули. — До города тридцать вёрст. Пока ноги оттопчешь, пока лошадь кормить станешь... А у меня — вот он, бери. Не хошь — другие возьмут.
Человек он был сухой, жилистый, с лицом, похожим на печёное яблоко, и глазами-буравчиками, которые, казалось, могли пересчитать пылинки в луче солнца. Женился он по расчёту. Лукерья принесла в его дом не только молодость и красоту, но и корову ,да хороший кусок пахотной земли. Для Семёна это была отличная сделка.
В первый же месяц семейной жизни он собрал «совет» за ужином.
— Лукерья, — начал он, нарезая хлеб толстыми ломтями, даже не глядя на жену. — Слушай сюда и запоминай раз и навсегда. Ты живёшь под моей крышей. Ешь мой хлеб. Носишь мою одежду. Значит, ты — моя собственность. Как корова. Как эта лавка. Поняла?
Лукерья тогда была молоденькая, румяная, смотрела на мужа влюблёнными глазами и не поняла ещё, что слова эти — не пустая угроза.
— Поняла, Семён Прокопьич, — тихо ответила она.
— Вот и ладно. Умная баба — молчаливая баба. Заруби на носу.
«Золотая клетка» — так про себя называла свой быт сама Лукерья года через два, когда восторг первых дней угас, а осталась только глухая, ровная тоска. В ней было тепло, сытно, но решётки были невидимы лишь для чужого глаза. Внутри же клетки воздух был спёртым от страха и унижения. Свобода здесь измерялась шагами от печи до кровати.
За малейшую провинность — недостаточно горячий ужин или косой взгляд — следовало наказание. Не вспышкой ярости, нет. Семён бил методично, без злобы, словно ветеринар, усмиряющий непокорную скотину.
Однажды она подала щи чуть тёплыми — задержалась на дворе, кормила кур.
— Это что такое? — спросил Семён, макнув ложку и скривившись. — Пойло паршивое?
— Прости, Семён, забегалась...
Он молча встал из-за стола. Подошёл к ней. Удар пришёлся под дых — короткий, точный. Так, чтобы больно, но синяк под рубахой не увидит никто. Лукерья согнулась пополам, хватая ртом воздух.
— В следующий раз не забегивайся, — спокойно сказал муж и вернулся на лавку.
После этого он молча брал ключ со стены и открывал дверь в чулан — тёмный, сырой закуток без единого окна, где пахло плесенью и мышами. Там, сидя на холодном полу, Лукерья училась дышать в темноте.
Соседки, конечно, всё видели. Однажды Маланья, бойкая баба с вечно поджатыми губами, шепнула ей у колодца:
— Лукерья, а ты бы пожаловалась куда. Старосте али батюшке. Нешто можно так жить?
— Кому жаловаться-то, Маланья? — тихо ответила Лукерья, набирая воду. — Он муж. Перед Богом и людьми — муж. Скажут: сама виновата. Не угодила. Не так постелила, не так подала.
— И то верно, — вздохнула Маланья и отошла.
Единственным светлым пятном в этом сером существовании был кенарь. Маленькая жёлтая птичка жила в деревянной клетке, накрытой старым платком. Лукерья берегла этот платок пуще глаза. Под ним кенарь чувствовал себя в безопасности, дремал, чистил перышки.
— Ты у меня умница, — шептала она птице, насыпая конопляного семени в кормушку. — Ты у меня золотко. Не бойся, я рядом.
Она разговаривала с ним, напевала вполголоса старинные песни, которые ещё помнила от матери. Чистила кормушку, меняла воду. Глядя на крошечное создание, запертое в тесной тюрьме, она видела отражение собственной души. Птица томилась, но жила. И пока жил кенарь, жила и надежда.
***
В тот вечер Семён вернулся позже обычного. Гостил у целовальника в соседней деревне — торговались за партию дёгтя и мёда. От него разило самогоном и кислой капустой. Он грохнул пустым ведром об пол, отчего кенарь испуганно вспорхнул и забился в дальний угол клетки. Лукерья замерла у стола, опустив голову и сложив руки на переднике.
— Чего столбом стоишь? — хрипло бросил муж, даже не глядя на неё. — Не видишь, хозяин пришёл? Аль оглохла?
Он тяжело прошаркал к столу, грузно упал на лавку — так, что ножки жалобно скрипнули. Глаза его были мутными, красными, но цепкими.
— Хлеб есть? — спросил он, разминая шею.
— Есть, Семён Прокопьич, — Лукерья метнулась к печи, достала ковригу — пышную, с хрустящей коркой. Отрезала ломоть, положила на чистое полотенце.
Семён взял хлеб, понюхал, будто проверял, не обманывают ли его, и принялся жевать медленно, зло, уставившись в одну точку — туда, где на полке стояла бутыль с постным маслом. Тишина в избе становилась густой, осязаемой. Лукерья чувствовала, как эта тишина сгущается над ними, предвещая бурю. Её сердце колотилось где-то в горле.
— Накормила скотину? — не глядя бросил Семён.
— Накормила. И подоила, и кур, и свинье месиво снесла...
— А сходить на реку за водой? Лукерья закивала, хотя ведро стояло полное — она принесла его ещё засветло.
— Схожу, Семён Прокопьич..
— То-то.
Он доел хлеб, вытер рот рукавом. Взгляд его блуждал по избе, цепляясь то за иконы , то за вышитые полотенца на стенах — Лукерьино приданое.
И вдруг он остановился на окне.
Там, на подоконнике, стояла клетка. Из-под платка доносилось тихое, успокаивающее щебетание. Кенарь, успокоившись после грохота, начал напевать свою незамысловатую песенку — тоненькую, жалобную, но живую.
— Что это там верещит? — процедил Семён сквозь зубы, и голос его стал ниже, опаснее.
Лукерья похолодела. Сердце ухнуло в пятки. «Только не это, Господи, только не это».
— Это птица, Семён... Кенарь. — Она старалась говорить спокойно, будто ничего особенного не происходит. — Тише, он спит. Не надо его тревожить.
— Спит? — Семён медленно поднялся, опираясь на стол широкими ладонями. — А по мне — так орёт, спать не даёт. Чья такая?
— Моя, Семёнушка. Я ещё девкой взяла у заезжего торговца. Милая она... — Лукерья даже шагнула вперёд, заслоняя собою путь к окну.
— Милая, — передразнил он, и в этом слове прозвучало столько желчи, что Лукерья попятилась.
Его движения стали плавными, хищными. Он не торопился. Он наслаждался. Подошёл к окну, долго смотрел на прикрытый платком силуэт клетки. Кенарь, почуяв неладное, затих.
— Семён, не надо, — прошептала Лукерья. — Пожалей. Он же маленький. Он ничего плохого не сделал...
— А кто спрашивает, сделал он или нет? — обернулся к ней муж, и на лице его была скупая, брезгливая усмешка. — Ты моя. Всё, что в этом доме — моё. И клетка эта, и птаха твоя — мои. Захочу — выброшу. Захочу — раздавлю.
Рука его медленно потянулась к краю ткани. Лукерья хотела крикнуть, остановить его, но из горла вырвался лишь сдавленный сиплый звук — не то стон, не то молитва.
Одним резким движением Семён сорвал платок.
Свет масляной лампы ударил в глаза птице. Кенарь, ослеплённый, заметался по клетке, ударяясь о прутья, хлопая крыльями, рассыпая семена из кормушки. Он пищал — тонко, отчаянно.
— Семён, ради Бога! — Лукерья кинулась к нему, повисла на руке. — Отпусти! Я за ним ходила, я его любила...
— Пусти, дура! — оттолкнул её муж так, что она ударилась спиной о край печи и охнула.
Семён просунул между прутьев широкую ладонь. Кенарь попытался увернуться, но пальцы сомкнулись вокруг него — железные, неумолимые. Он схватил трепыхающуюся птицу и сжал кулак. Раздался короткий хруст — тонкий, жалобный, как треск сухой веточки.
Всё было кончено за секунду.
Семён разжал пальцы. На ладони мужа лежало маленькое тельце с безвольно повисшей головкой и торчащим вверх тонким когтистым пальчиком — застывшим, страшным.
Он стряхнул мёртвую птицу на пол. Жёлтый комочек упал на выскобленные доски, и из раскрытого клюва вытекла капелька крови.
— Неча тут грязь разводить, — равнодушно сказал Семён, вытер руку о штаны и снова сел за стол. — Птах в доме держать — одни блохи. Нашла кого жалеть.
Он налил себе чаю , отхлебнул громко, смачно, и принялся за остывший пирог с капустой — Лукерья сегодня пекла.
Лукерья смотрела на жёлтый комочек на полу. Смотрела долго, не отрываясь. Она не плакала. Слёз не было. Вместо них внутри, где раньше жила глухая тоска, поднималась волна ледяного, чистого гнева. Этот гнев выжег всё: страх, покорность, остатки надежды. Смерть кенаря стала последней каплей. Убили не просто птицу. Убили последнюю частичку её самой, которая ещё дышала.
Она опустилась на колени. Пальцы её, не дрогнув, подняли маленькое тельце. Она завернула его в чистую тряпицу, которая лежала на лавке, и положила на божницу — туда, где стояли иконы.
— Ты что это? — спросил Семён с набитым ртом. — Святить собралась? Птицу-то?
— Замолчи, — тихо сказала Лукерья.
Он поперхнулся. Посмотрел на неё — и впервые не узнал. Глаза жены были сухими и светились каким-то незнакомым, холодным светом. Но он списал это на бабью глупость, допил чай, пожевал пирог и полез на печь.
Той ночью Семён храпел на печи, уверенный в своей полной власти. А Лукерья лежала рядом на сундуке, поджав ноги, боясь пошевелиться, и слушала эту мерзкую музыку вседозволенности — всхрапы, чмоканье, тяжёлое дыхание.
Когда дыхание мужа стало совсем глубоким, размеренным, она бесшумно встала. Босые ноги ступали неслышно — она давно научилась ходить по этому дому тенью. Она нагнулась и подняла с пола единственное, что осталось от её друга, — маленькое, хрупкое перо. Жёлтое, с чёрной каёмочкой на кончике. Она поцеловала его, словно иконку, и спрятала за пазуху.
Под половицей, в щели, которую она давно нащупала пальцами в минуты отчаяния, достала клочок бумаги — жёлтой, мятый, вырванный из торговой книги мужа. Она вытащила их дрожащими руками. Свет луны падал на листок.
Лукерья макнула кончик пера кенаря в чернильницу-непроливайку, стоявшую на столе (Семён использовал её для своих торговых записей), и начала писать. Буквы выходили кривыми, но твёрдыми — ни одной помарки, ни одной дрожащей линии.
«Прошу дать мне развод с мужем моим, Семёном Прокопьевичем, по причине жестокого обращения и смертоубийства твари бессловесной, что есть знак его лютого нрава. Жить мне с ним более невмоготу. Страх и боль — мои муж, а не человек сей».
Она писала долго, выводя каждое слово, вкладывая в него всю свою ненависть и боль. Закончив, она свернула бумагу в тугую трубочку, сунула в тайник вместе с карандашом и придавила половицей.
Теперь она знала, что делать.
***
На рассвете, когда небо только начало сереть — ещё не заря, но уже не ночь, — Лукерья растолкала мужа. Сделала она это без страха, с холодной отчётливостью человека, который уже всё для себя решил.
— Семён! Просыпайся!
Тот замычал что-то невнятное, повернулся на другой бок, попытался натянуть тулуп на голову.
— Да спи ты, дела тебе нет... — пробормотал он спросонья.
— Вставай, говорю! — Лукерья дёрнула его за плечо. — Я ухожу. Насовсем.
Эти слова произвели эффект удара грома посреди ясного неба. Семён вскинулся, сел на печи, ошалело глядя на жену мутными со сна глазами. Ему показалось, что он ослышался. Показалось, что это продолжение какого-то дурацкого сна — нелепого, неправильного.
— Ты чего мелешь, дура? — спросил он хрипло, протирая глаза. — Куда собралась в такую рань? На речку, что ли, за водой?
— К старосте пойду, — ровно ответила Лукерья, застёгивая ворот рубахи. — А потом к батюшке. Прошение я написала. О разводе.
Смех, который раздался следом, был больше похож на лай — короткий, резкий, безрадостный. Смех человека, привыкшего, что мир вращается вокруг его воли и малейшее сопротивление смехотворно и нелепо.
— Развод?! — Он спрыгнул с печи, подошёл к ней вплотную. — Тебе?! Да кто тебя слушать станет? Кто прошение твоё примет? Ты кто есть? Баба! Мужняя жена! Помазанная, венчанная! Скажут: блажь нашла, выпороли бы — прошло.
Лукерья молчала, глядя на него снизу вверх. Её глаза не прятались.
— Вертайся в постель, — приказал Семён. — Пока не добавил ума. А я спать. С утра работать, не до твоих выкрутасов.
Он уже повернулся было обратно к печи, но Лукерья не двинулась с места.
— Ты меня не слышала, что ли? — Он обернулся, и в голосе его зазвенела опасная нотка. — Я кому сказал? На место!
— Не пойду я в постель, Семён. — Она надела выходное платье — синее, с вышитыми петухами по подолу, то, что берегла для праздников. Повязала на голову чистый белый платок, тот самый, которым укрывала клетку. — И не вернусь больше к тебе.
Руки её не дрожали. Она двигалась собранно и быстро — так собирается в дальнюю дорогу человек, у которого позади осталось лишь горе, а впереди — неизвестность, но неизвестность эта лучше, чем прошлое.
Взяв со стола каравай хлеба, завернутый в чистую тряпицу, да горсть сушёных яблок в узелок, она направилась к двери.
Семён понял, что это не шутка. Шутки так не выглядят. Он слетел с печи разъярённым медведем — грузно, тяжело, со звериной быстротой — и преградил ей путь, растопырив руки.
— Никуда ты не пойдёшь! — прорычал он, и в глазах его заплясали бешеные огоньки. — Я тебе покажу развод, дурища! Ты у меня неделю в чулане просидишь, на одном хлебе и воде, тогда пройдут твои глупости!
Он схватил её за плечо железной хваткой — пальцы впились до хруста. Лукерья замерла, но не отшатнулась. Боль была острой, но эта боль была привычной. Знакомой. Она давно перестала её бояться.
— Руку убери, — сказала она тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Или я сейчас закричу. Так закричу, что вся деревня сбежится. Пусть видят, какой ты есть. Пусть слышат.
И она открыла рот, готовясь вдохнуть.
Семён замер. В его глазах промелькнуло что-то — расчёт, страх, удивление. Он знал цену своему доброму имени. Скупщик, торговец, крепкий хозяин — в деревне к нему относились с уважением. Скандал, бабий визг, жалобы на побои — это разрушало репутацию. Кому охота покупать у мужика, который собственную жену в чулане держит?
— Тише ты, ненормальная, — процедил он, но пальцы ослабил. — Чего ор поднимать? И так все видят — баба взбеленилась. Бабье дело.
— Все увидят, как ты птицу голыми руками задушил, — ответила Лукерья, не повышая голоса. — Все увидят, кто ты есть на самом деле. Не скупщик, не хозяин, а душегуб.
Семён медленно, нехотя убрал руку. Отступил на шаг, скрестив руки на груди. Он сверлил её взглядом, словно надеясь, что она испугается, сломается, упадёт на колени.
— Ты думаешь, кто за тебя вступится? — спросил он с притворной усмешкой. — Кому ты нужна, дура? С пустыми руками, за двадцать пять лет? Нищую кто возьмёт? Или думаешь, в город подашься? Век в девках ходить будешь?
— Это моя забота, — ответила Лукерья и обошла его, как обходят упавшее дерево на дороге — не глядя, не замедляя шага. Отворила скрипучую дверь и вышла на крыльцо.
Утро встретило её прохладным воздухом и запахом росы — смесью трав, цветущего шиповника и сырой земли. Где-то за огородами заливался петух, и этот звук был ей как благословение. Свободный, громкий, не знающий клеток.
Дом старосты стоял через три двора. Пока она шла по улице, изо всех окон на неё смотрели. Шторы раздвигались, лица прилипали к стёклам. Бабы крестились, мужики снимали шапки, удивлённо переговариваясь. Ещё бы — Лукерья всегда была тенью своего грозного мужа, всегда ходила с опущенной головой и мокрыми глазами. А теперь идёт по улице одна, прямая, с гордо поднятой головой, в чистом платке, и в глазах у неё — решимость.
— Глянь-ка, — шепнула Маланья своей соседке Авдотье. — Лукерька-то, Семёнова жена... Куда это она спозаранку?
— А Господь её знает, — ответила та. — Только вид у неё чудной. Будто на пожар собралась. Или на войну.
— Может, в церковь? Пост ведь скоро...
— В церковь не в синем платье ходят, Маланья. Тут дело нечисто.
Староста, Иван Терентьич, был мужик бывалый, служивый, с окладистой седой бородой и мудрыми, усталыми глазами. Когда Лукерья переступила порог его избы — чистой, с красным углом, иконами и керосиновой лампой на столе, — он как раз завтракал: кашу пшённую с молоком.
— Здравствуй, Иван Терентьич, — сказала Лукерья твёрдо, не кланяясь — так старосте не кланяются. — Дело у меня к тебе.
— Садись, Лукерья, — кивнул он на лавку. — Чай пить будешь?
— Не до чаю мне, Терентьич. — Она села, расправила подол и прямо глянула в глаза. — Прошение я написала. На мужа. О разводе.
Староста поперхнулся кашей, поставил ложку, вытер усы. Некоторое время молчал, глядя на неё так, будто проверял, не с ума ли она сошла. Лукерья выдержала этот взгляд.
— Чего ты мелешь, девка? — наконец выдохнул он. — Какой развод? У нас и слов-то таких не водится. У нас что — Париж? Высокое начальство?
— Водится, Терентьич, — спокойно ответила она. — В законе писано: ежели муж жену мучит, истязает, и жить с ним не можно, то епархия даёт развод. Я всё разузнала. Батюшка тоже подтвердит.
Она вытащила из-за пазухи бумагу — жёлтую, мяту, но сложенную ровно. Протянула старосте. Тот взял её нехотя, как берут дохлую мышь, — двумя пальцами. Надел очки с толстыми стёклами, начал читать шепотом, шевеля губами.
— «По причине жестокого обращения... смертоубийства твари бессловесной...» — Иван Терентьич поднял брови. — Это что же он, скотину какую забил?
— Кенаря, — тихо сказала Лукерья. — Птицу певчую. Взял голыми руками и сжал. Перед моими глазами. Со смехом.
Староста снял очки, протёр их подолом рубахи. Молчал долго, потом крякнул в бороду.
— Слышно было, Прокопьич крутенек, — сказал он осторожно. — Да только крутость мужицкая — она не документ. Где свидетели? Где синяки? Где доказательства?
— Синяки под платьем, — ответила Лукерья. — А свидетели — вся деревня. Вся, Терентьич. Да только молчат все. Боятся.
Староста вздохнул. Поскрёб в затылке. Ещё раз перечитал бумагу.
— Дело неслыханное, — признал он. — Но по форме составлено. Рука твёрдая. Я, Лукерья, обещать ничего не могу. Доложу, куда следует. Волостному писарю. А там уж — как начальство рассудит.
— Доложи, Терентьич, — кивнула она. — А я к батюшке пойду.
Следующей остановкой была церковь. Отец Василий — священник ещё не старый, но уже седой, с добрым, измождённым лицом — служил в этой деревне тридцать лет. Он стоял у амвона, протирал подсвечники, когда Лукерья вошла, перекрестилась и остановилась посреди храма — маленькая, прямая, с белым платком на голове.
— Благословите, батюшка, — сказала она.
Отец Василий обернулся. Увидел её глаза — зарёванные когда-то давно, а теперь сухие, как выжженное поле — и сердце его сжалось.
— Проходи, дочь моя, — сказал он тихо. — С чем пришла?
Лукерья приблизилась, но не поклонилась, не попросила присесть. Она стояла перед священником, как на суде.
— Прошу развода, батюшка. — Голос её звучал ровно, как струна. — Не могу больше жить с Семёном. Зверь он, а не человек.
Отец Василий долго молчал. Потом заговорил — мягко, увещевающе:
— Тяжкий грех — разрушение семьи, дочь моя. Сам Господь сказал: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Потерпи. Молись. Христос терпел — и нам велел.
— Нет у нас семьи, батюшка, — перебила его Лукерья, и в голосе её впервые за этот день прорвалась дрожь. — Есть тюремщик и узница. Вы посмотрите, что он сделал.
Она развернула тряпицу, которую всё это время держала за пазухой — рядом с пером. На белой холстине лежал мёртвый кенарь. Жёлтые пёрышки взъерошены, головка набок, клюв приоткрыт. Священник перекрестился широким крестом, отвернулся.
— Господи Иисусе... — прошептал он. — За что?
— А за то, что живое. — Лукерья снова завернула птицу. — За то, что пело. За то, что я любила.
Тишина стояла в храме — такая, что слышно было, как за тонкими стёклами плывут облака.
— Птицу схоронила бы, дочь моя, — глухо сказал отец Василий. — Не держи мёртвое в доме. Не к добру.
— Нет у меня больше дома, батюшка, — ответила Лукерья. — Только улица. И дорога. И бумага эта — на развод.
Отец Василий покачал головой. Подошёл к ней, положил руку на плечо — отечески, тепло.
— Господь рассудит, дочь моя, — вздохнул он. — Ступай с миром. И знай, что порог церкви для тебя открыт всегда. Днём ли, ночью ли — стучи. Отворят.
Лукерья поклонилась ему в пояс — не как священнику, а как старшему, которого уважаешь, — и вышла. На паперти она постояла минуту, глядя на небо — высокое, летнее, бесконечное.
Новость о том, что Лукерья бросила мужа и требует развода, взорвала деревню, как пороховая бочка в бане — внезапно, оглушительно и с уроном. Уже к обеду об этом знали все: от мала до велика, от попа до нищего. Судачили на завалинках, судачили у колодца, судачили в лавке Семёна — которую он, кстати, на этот раз не открыл.
Вечером того же дня к дому Семёна пришли соседки — утешать. А может, и не утешать, а так — глазами посмотреть, языками почесать. Первой пришла Маланья, за ней Авдотья, потом Фёкловна — старая ведьма, которая всё про всех знала лет на сто вперёд.
— Семён Прокопьич, — заныла Маланья, переступая порог. — Ох, горе-то какое... Лукерья-то ваша... С ума спятила, видать. Ну как же можно — от мужа уходить, от такого-то хозяина?
— Сидела бы дома, — подхватила Авдотья. — Молчала бы в тряпочку. Ведь бабье дело — терпеть. Все терпят.
Семён сидел на лавке — не за столом, не в углу, а посреди комнаты, как зверь в загоне. Он слышал смех и разговоры односельчан за окном, и впервые в жизни этот шум казался ему враждебным.
— Бабы, — процедил он сквозь зубы. — Чего припёрлись? Жалеть? Или злорадствовать?
— Да что вы, Прокопьич, какие злорадства? — всплеснула руками Маланья. — Мы ж к вам сердцем...
— Сердцем, — передразнил Семён, и в этом слове было столько горечи, что бабы замолчали. — Сердцем вы ко всем, у кого горе. А у меня горя нет. Есть дура, которая не знает, где ей хорошо. Пусть идёт. Куда ж она денется? Вернётся, слезами умоется.
Но сам он в это не верил. И бабы не верили. Они переглянулись, поджали губы.
— Может, и не вернётся, — тихо сказала Фёкловна, присаживаясь на порог. — Птица, она, Семён, когда из клетки вылетит — обратно не залетит. Даже если дверь открыта.
Семён резко поднялся, подошёл к старухе вплотную.
— Ты, Фёкловна, помалкивай, — сказал он глухо. — Птица — это я тут решаю, лететь или не лететь. Муж — голова. Закон.
— Закон, — эхом повторила старуха, не испугавшись. — Только не писала она нам, твоя Лукерья, жалоб на свою бабью долю. А надо было. Может, раньше бы полетела.
И она вышла. Маланья и Авдотья потянулись следом, оставив Семёна одного.
Он сидел в своей лавке, заперев дверь изнутри. За окном вечерело, и где-то далеко, в чужом доме, запела чья-то другая птица — вольная, счастливая. Семён сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Золотая клетка оказалась пустой. Птица улетела, оставив после себя лишь одно перо — жёлтое, с чёрной каёмочкой, которое нашла на полу Маланья и, перекрестясь, унесла с собой, чтобы сжечь на закате «от порчи» — и страшную, непривычную тишину. Тишину, в которой Семён впервые в жизни услышал, как громко и безнадёжно бьётся в собственной груди его собственное, запертое, никому не нужное сердце.
Конец.