Аристарх Петрович уехал через три дня, оставив на столе Поли увесистый кожаный мешочек с золотыми монетами и расписку о заказе. Двенадцать рубах, шесть скатертей, четыре полотенца, платок. Свадебный сарафан — позже, после личной встречи с невестой.
— Это задаток, — сказал он на прощание. — Половина. Остальное получите, когда работа будет готова и доставлена в город.
Поля кивнула и спрятала мешочек в сундук, под льняные отрезки и старые выкройки.
Яким видел это. Видел и молчал. Но вечером, когда они сидели у печи, он вдруг спросил:
— Сколько там?
— Много, — ответила Поля, не уточняя.
— Намного больше, чем я в кузнице за месяц зарабатываю?
— Не сравнивай. У тебя — железо. У меня — шёлк.
Он усмехнулся — не зло, скорее удивлённо.
— Ты, Поля, меняешься. Раньше ты молчала, как рыба. А теперь — отвечаешь. Грубишь почти.
— Я не грублю, — спокойно сказала она. — Я говорю правду.
Яким замолчал, уставился в огонь. Красные отсветы плясали на его широком, грубом лице, делая его похожим на икону — страшную, древнюю, полузабытую.
— А правда, — сказал он негромко, — что ты хотела сделать с тем сарафаном? Тем, для Катьки?
Поле показалось, что сердце её остановилось.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Кузьма видел, — повернулся к ней Яким. — Он не все понял, но видел, как ты шарила что-то по подолу. А потом, когда вышла из светлицы, на полу у лавки что-то темнело. Он хотел поднять — не успел, ты наступила. — Яким помолчал. — Ты что-то вытряхнула из сарафана, Поля. Что?
Она смотрела на него в упор. Мужчина, который годами бил её, унижал, заставлял работать на чужое счастье. И он же — сейчас — смотрел на неё не как хозяин на скотину, а как... почти как равный.
— Хочешь знать правду? — спросила она.
— Хочу.
Поля глубоко вздохнула. Так глубоко, как будто собиралась нырять в ледяную воду.
— Я хотела наслать порчу на Катьку. На её свадебный сарафан. Я зашила в подкладку чертополох с могилы утопленника и железные опилки из твоей кузницы. Чтобы её счастье сгорело. Чтобы она никогда не была счастливее меня.
Яким побелел. Его лицо, обычно багровое от браги и работы, стало серым, как зола.
— Ты... — он не договорил.
— А потом, — продолжила Поля, не давая ему опомниться, — я увидела Матвея. И Катьку. И поняла, что если я это сделаю — стану такой, как ты. Чёрной, злой, мстительной. И я вытряхнула всё. Зашила карман. И ушла.
Она замолчала. Печь тихо потрескивала. Где-то за стеной скреблась мышь — единственная живая душа, которая слышала этот разговор.
Яким смотрел на неё долго. Потом медленно встал, подошёл, взял её за подбородок — как делал всегда — но не сжал, не больно. Просто держал, глядя в глаза.
— Ты сильнее меня, — сказал он хрипло. — Сильнее, чем я думал. И страшнее.
Он отпустил её, повернулся и вышел на улицу. Дверь не хлопнула — закрылась тихо, аккуратно.
Поля осталась одна. Дрожа всем телом, но не от страха — от неожиданной, дикой, почти непереносимой надежды.
Может быть, он понял. Может быть, он увидел в ней человека.
А может быть, он просто вышел напиться и вернётся с кулаками.
Она не знала. Она никогда не знала, чего ждать от этого человека.
***
Крестильные рубахи были почти готовы. Поля закончила вышивку на последней — маленькой, для мальчика, с крошечными серебряными крестиками на рукавах — и отложила иголку. Оставалось только пришить завязки и отгладить льняным утюгом.
Аграфена обещала прийти через два дня. Поле нужно было подготовиться.
Но не к рубахам.
Она достала из тайника — под половицей, у самой печи — старую, пожелтевшую тетрадь, которая осталась от матери. Кожаный переплёт рассыпался, бумага крошилась по краям. Поля почти не умела читать — её учили в детстве всего ничего, по складам, — но в этой тетради было что-то другое. Не буквы. Узоры.
Сотни узоров, зарисованных рукой матери. Каждый — со своим смыслом, своей силой. Мать Поли, тоже Полина, была знахаркой — не такой, как Малёвна, которая лечила травами, а другой. Она шила обереги. Настоящие. Те, что защищали от сглаза, от пожара, от лихого человека.
И один из этих узоров — самый сложный, самый древний — назывался «Нерушимая стена».
Поля долго смотрела на него. Птицы, летящие по кругу. Солнце в центре. Тройные кресты по краям. Такой узор, если вышить его на рубахе или полотенце, делал дом неприступным для любого зла. Даже для той порчи, которую сама Поля чуть не наслала.
— Мама, — прошептала она, водя пальцем по истлевшей бумаге. — Ты хотела, чтобы я была сильной. Ты учила меня не бояться. Но ты не научила меня различать, кто враг, а кто друг.
Она закрыла тетрадь и убрала обратно под половицу.
На следующий день, когда Яким ушёл в кузницу, в дверь постучали. Поля открыла и увидела Малёвну — но не одну. Рядом со старухой стояла высокая, статная женщина лет сорока, в дорогом тёмно-вишнёвом сарафане, расшитом золотом. Лицо её было красивым, но холодным — как у статуи в городском парке, о котором рассказывали странники.
— Это она, — сказала Малёвна, кивая на Полю. — Та самая.
Незнакомка прошла в избу, не спрашивая разрешения, огляделась, скинула соболью шубку на лавку и села к столу.
— Здравствуй, Полина, — сказала она голосом низким, грудным, будто она привыкла командовать. — Я — Анфиса. Купчиха из города. И у меня к тебе дело.
Поля смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё холодеет. Эта женщина пахла не так, как все. Не пирогами, не дымом, не мятой. Она пахла опасностью.
— Какое дело? — спросила Поля, не двигаясь с места.
— Моя дочь выходит замуж, — Анфиса достала из кармана сарафана тяжелый кисет и бросила его на стол. Кисет звякнул. — Мне нужен свадебный сарафан. Лучший, какой ты можешь сшить. Шёлк — мой, жемчуг — мой, золотые нити — мои. Твоё только мастерство. И кое-что ещё.
Она наклонилась ближе, и Поля увидела её глаза — тёмные, глубокие, без единого проблеска света.
— Мне нужен, чтобы этот сарафан принёс моей дочери богатого мужа. Чтобы он её полюбил — без памяти, до гроба. И чтобы — слышишь, Полина? — чтобы никто и никогда не смог отнять у неё это счастье.
Поля молчала.
— Мне сказали, — продолжила Анфиса, — что ты знаешь о вышивке такое, что другие и не снилось. Что ты можешь вшить в ткань не просто красоту, а судьбу. Это правда?
— Кто тебе сказал? — спросила Поля.
— Аграфена, — ответила купчиха. — Сваха. Она сказала, что ты — особенная. Что твоя мать была ведуньей. И что я могу к тебе прийти.
Поля закрыла глаза. Аграфена. Конечно, Аграфена. Вот для чего был заказ на крестильные рубахи — проверка, разведка. А теперь — настоящая цель.
— Я не делаю таких вещей, — сказала Поля, открывая глаза. — Я шью красиво, но не колдовски.
— Не лги мне, — голос Анфисы стал жёстче. — Я знаю про Катькин сарафан. Знаю, что ты туда зашила — и что вынула. Мне всё рассказали. — Она помолчала, потом добавила тихо, почти ласково: — Не бойся, я не полиция. Я не собираюсь тебя сдавать. Наоборот. Я хочу заплатить тебе столько, сколько ты запросишь. Десять раз столько. Во сто раз. Только сделай для моей дочери то же, что ты чуть не сделала для Катьки, но наоборот. Не проклятие — благословение. Несокрушимое, вечное. Ты умеешь?
Поля посмотрела на Малёвну. Старуха стояла у печи, теребила край платка и избегала её взгляда.
— Ты привела её, — сказала Поля знахарке. — Зачем?
— Она заплатила, — буркнула Малёвна, не поднимая глаз. — Много. Мне нужны были деньги. Прости, Полюшка.
— Простить? — Поля усмехнулась горько, — Ты учила меня, что проклятие возвращается. А теперь продаёшь меня той, кто хочет заказать благословение? Разве это не то же самое? Насилие над чужой судьбой?
Малёвна молчала.
Анфиса нетерпеливо постучала пальцем по столу.
— Я жду, Полина.
— Уходи, — сказала Поля. — Я не буду этого делать.
— Подумай, — Анфиса встала, накинула шубку. — Я вернусь через месяц. Крещение. Если передумаешь — мы договоримся. Если нет... — она усмехнулась. — Если нет, ты пожалеешь. Потому что я не привыкла получать отказы.
Она кивнула Малёвне, и они обе вышли, оставив дверь распахнутой.
Холод ворвался в избу, задул свечу.
Поля сидела в темноте и смотрела на кисет с золотом, оставленный на столе. Столько денег она не видела за всю жизнь. Этого хватило бы, чтобы уйти от Якима. Купить избу на другом конце губернии. Жить без страха, без побоев, без унижений.
Но цена.
Судьба чужой девушки, связанная с её иглой. Насилие над тем, что должно быть свободным.
Она встала, взяла кисет и бросила его в печь. Золото зазвенело о кирпичи. Поля подожгла лучину и сунула в топку. Мешочек задымился, потом вспыхнул.
Деньги горели долго. Пахло жжёной кожей и медью.
Когда Яким вернулся, в печи тлели только угли.
— Чем пахнет? — спросил он, принюхиваясь.
— Золотом, — ответила Поля. — Которое нельзя было брать.
Он посмотрел на неё, покачал головой и, ничего не сказав, полез на печь спать.
***
За две недели до Рождества Аграфена пришла за рубахами.
Она долго вертела их в руках, ахала, хвалила, но Поля видела — мысли свахи заняты другим. Глаза у Аграфены бегали, пальцы нервно мяли край платка.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Поп будет доволен. Деньги — после праздника.
— Деньги сейчас, — твёрдо сказала Поля.
— Что? — опешила Аграфена.
— Ты принесла задаток. Я сделала работу. Отдай остальное сейчас. Или уходи.
Аграфена попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Полюшка, да что с тобой? Ты ли это? Раньше ты была такая тихая, покладистая...
— Раньше я спала, — ответила Поля. — А теперь проснулась. Деньги.
Сваха нехотя полезла за пазуху, достала кошель, отсчитала монеты. Поля пересчитала — всё точно, без обмана.
— А теперь уходи, — сказала она. — И передай своей Анфисе: нет. Ответ — нет. И если она ещё раз придёт, я расскажу всё старосте. Пусть он разбирается, кто в нашей деревне колдовство заказывает.
Аграфена побелела, схватила рубахи и выскочила вон, не прощаясь.
Поля закрыла дверь на засов — в первый раз за всё время, как жила в этом доме.
Она прошла к столу, разложила монеты. Этого хватило бы на новый тулуп Якиму, на гостинцы к празднику, на крупу и муку до весны. Впервые у неё были свои деньги — честные, не тайные, не спрятанные от мужа.
Яким, вернувшись из кузницы, увидел монеты, присвистнул.
— Это что?
— За рубахи, — сказала Поля. — Поповские. Заплатили сполна.
— Твои?
— Мои, — она подняла на него глаза. — Но я поделюсь. Купим тебе новый полушубок. Твой совсем дырявый.
Яким молчал долго. Потом сел на лавку, снял шапку, почесал затылок.
— Ты странная, Поля, — сказал он. — Я тебя бил, унижал, заставлял на чужую свадьбу шить. А ты мне — полушубок.
— Я не тебе, — ответила она. — Я себе. Чтобы не стать такой, как ты. Чтобы помнить, что я — человек, а не скотина. Человек может простить. Скотина — нет.
Яким смотрел на неё, и в его глазах медленно таяло что-то ледяное, что сидело там годами.
— Эх, Поля, — сказал он вдруг. — Жалко, что я тебя не заслужил. Может, если бы другой мужик тебе достался... может, и счастливы были бы.
Он встал, взял шапку и вышел, не оглядываясь.
Поля осталась одна. Снег валил за окном — крупный, густой, праздничный. Рождество приближалось.
Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.
— Господи, — прошептала она. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я сделала всё, что могла. Сегодня я не сдалась.
С той стороны улицы, из дома напротив, за ней наблюдали два глаза — чёрные, немигающие. И чьи-то губы шептали в темноту:
— Спи, Полюшка. Спи. Весной мы ещё поговорим.
Снег шёл и шёл, заметая следы, заметая грехи, заметая будущее, которого никто не мог предвидеть.
***
Через три дня — Рождество. Через месяц — Крещение. Через два — приедет Анфиса снова. А через четыре — должны быть готовы двенадцать рубах для невесты губернаторского секретаря.
Поля не знает, что ответить Аристарху Петровичу. Не знает, что делать с Аграфеной и её заказчицей. Не знает, как жить с человеком, который только начал меняться, но может сорваться в любую минуту.
Она знает только одно: у неё есть игла. И есть выбор. И пока это так — она не пропадёт.
***
Рождество выдалось морозным.... Дым из труб поднимался вверх прямыми столбами, будто боялся рассыпаться на морозе.
Поля встала затемно, замесила тесто для сочней, поставила взвар из сушёных яблок и меда. Яким ещё спал — после вчерашнего он вернулся поздно, но трезвым, что случалось нечасто. Прошёл на печь, буркнул «спокойной ночи» и уснул мёртвым сном.
Она работала молча, машинально, но мысли её были далеко.
Третьего дня приходил посыльный от Аристарха Петровича — молодой парень в тяжёлом тулупе, с красным от мороза лицом. Передал пакет, запечатанный сургучом. Внутри было письмо — написанное красивым, каллиграфическим почерком.
«Уважаемая Полина!
Моя невеста, Софья Сергеевна, желает лично встретиться с Вами и обсудить детали приданого. Она приедет после Крещения, в сопровождении моей тётушки. Прошу Вас подготовить образцы Ваших лучших работ.
С совершенным почтением,
Аристарх Петрович Ветлугин»
Поля перечитала письмо.Красивые слова, вежливые, почтительные. Но что-то в них было не так. Слишком правильно, слишком гладко. Как будто кто-то заучил роль и боится ошибиться.
Она спрятала письмо в сундук, под тетрадь матери, и не сказала о нём Якиму. Не время.
Сегодня — Рождество. Сегодня нельзя думать о плохом.
К полудню в дом стали заходить соседи — с поздравлениями, с гостинцами. Тётка Фёкла принесла пирог с рыбой. Дядя Митрофан, молотобоец Якима, притащил бутыль самогона и тут же был выставлен за дверь. Староста Ефим Игнатьевич заглянул на минуту, оставил куль муки и пожелал «Божьей милости в новом году».
Поля принимала всех, улыбалась, кланялась, но глаза её оставались пустыми. Она ждала.
И дождалась.
Под вечер, когда уже зажгли свечи и на столе появилась кутья, дверь отворилась, и на пороге появилась Малёвна. Одна, без Аграфены, без купчихи. В руках — узелок, перевязанный красной нитью.
— С Рождеством, Полюшка, — сказала старуха, не переступая порога. — Пустишь старуху погреться?
Поля молча кивнула.
Малёвна вошла, села к печи, протянула озябшие руки к огню. Молчала долго — так долго, что Поля уже начала думать, не уснула ли она.
— Я пришла прощения просить, — сказала наконец знахарка. — За Анфису. За то, что привела её к тебе. За то, что продалась за золото.
Поля села напротив.
— Зачем ты это сделала?
— А ты не догадываешься? — Малёвна подняла на неё глаза — выцветшие, но всё ещё зоркие. — Я старая, Полюшка. Мне жить осталось — год, два, от силы пять. А у меня внучка. Сирота. Живёт у дальней родни в городе, бедствует. Я коплю ей на приданое, чтобы выдали за хорошего человека, чтобы не пропала. А где мне взять деньги? У меня — травы да молитвы. Анфиса предложила — я согласилась.
— И ты готова была продать меня? — голос Поли дрожал, но не от страха — от обиды.
— Я думала, ты откажешься, — сказала Малёвна. — И ты отказалась. И я поняла, что не ошиблась в тебе. Ты — настоящая, Полюшка. Не сломалась. А я — старая дура, которая деньги своим внучкам добывает. Прости меня, Христа ради.
Старуха встала на колени — тяжело, кряхтя, опираясь на клюку.
— Встань, — сказала Поля. — Не надо. Я тебя прощаю.
Она помогла Малёвне подняться, усадила обратно на лавку, налила взвару.
— Скажи мне лучше, — спросила она, — кто такая Анфиса? Почему она так хочет получить свой сарафан именно от меня?
Малёвна отхлебнула, помолчала.
— Анфиса — вдова. Муж её был купцом первой гильдии, торговал лесом и железом. Умер три года назад — то ли от пьянки, то ли его свои же пришили. Осталось у неё две дочери. Старшая, Варвара, уже замужем — за богатым, но старым, почти ровесником Анфисе. А младшая, Настенька, — вот её забота.
— Почему?
— Потому что Настенька — некрасивая, — сказала Малёвна просто. — Косая на один глаз, рябая от оспы, да ещё и хромая. За неё никто не берёт, даже с богатым приданым. Анфиса отчаялась. Она готова на всё, лишь бы пристроить дочь. Даже на колдовство.
— Но я не колдунья, — сказала Поля. — Я просто шью.
— Ты — больше, чем просто шьёшь, — возразила старуха. — Ты вкладываешь в стежки свою душу. Это и есть колдовство, только чистое. И Анфиса это чует. Она не дура, она — волчица. Она знает, что ты можешь сделать чудо. Просто не понимает, что чудо нельзя купить.
Поля вздохнула.
— Что мне делать, когда она вернётся?
— А она не вернётся, — неожиданно сказала Малёвна. — Я за ней присмотрю. Уговорю. Скажу, что ты отказалась намертво, что мы с тобой порчу на неё навели, если полезет. Она баба умная, испугается.
— Ты не сможешь её обмануть, — покачала головой Поля.
— Смогу, — усмехнулась старуха. — Я постарше её буду и поопытнее. И потом, — она понизила голос, — у меня на неё есть кое-что. Тайна. Если она меня не послушает, я эту тайну расскажу всему городу.
Она встала, опираясь на клюку, и направилась к двери.
— Счастливого Рождества, Полюшка. И помни: твоя мать смотрит на тебя с небес. Она гордится тобой.
Дверь закрылась.
Поля осталась одна. Яким всё ещё спал на печи, похрапывая. Свечи догорали. В углу теплилась лампадка перед иконой Спасителя.
Она подошла к окну. За стеклом кружил снег — белый, тихий, прощающий.
— С Рождеством, мама, — прошептала она в темноту. — С Рождеством.
***
После Крещения снег пошёл на убыль. Дни стали длиннее, морозы — слабее. По утрам с крыш капало, и Яким ворчал, что «зима нынче сопливая, не мужицкая».
Поля готовилась к приезду невесты.
Она перебрала все свои лучшие работы: вышитые полотенца, тонкие рубахи, образцы узоров, которые могла бы предложить. Разложила их на лавке, прикрыла чистой холстиной от пыли.
Яким в первый раз отнёсся к её работе с интересом — не с ревностью, не с злобой, а с чем-то вроде любопытства. Он подошёл, потрогал край полотенца с аистами, покачал головой.
— И как только у тебя такие пальцы? — спросил он....делают такое, что барыни в городе ахают.
— Пальцы не шьют, — ответила Поля. — Душа шьёт.
Он хмыкнул, но спорить не стал.
Аристарх Петрович сдержал слово. В субботу, в конце января, в деревню въехали двое саней. В первых сидел сам секретарь — важный, в бобровой шубе, с портфелем на коленях. Во вторых — две женщины: пожилая, в сером, и молодая, в голубом.
Поля встретила их у ворот. Яким ушёл в кузницу — специально, чтобы не смущать гостей своим видом.
— Полина, — Аристарх Петрович помог женщинам выйти из саней. — Позвольте представить: моя тётушка, Марья Ивановна, и моя невеста — Софья Сергеевна.
Пожилая женщина, Марья Ивановна, была высокая, сухая, с острым носом и колючими глазами. Она окинула Полю взглядом, каким смотрят на забор — если надо перелезть, но лучше бы обойти.
А вот Софья...
Поля ожидала увидеть избалованную городскую красавицу — в шелках, в кружевах, с капризно поджатыми губами. Но перед ней стояла девушка лет двадцати, невысокая, хрупкая, с бледным лицом и большими серыми глазами. В голубом платье из простой шерсти, без украшений, в старом, но чистом платке. Она смотрела на Полю смущённо, немного испуганно — как смотрят на человека, от которого зависит слишком много.
— Здравствуйте, — сказала Софья тихо, почти шёпотом. — Спасибо, что согласились нас принять.
Поля поклонилась.
— Проходите в избу. Только у нас небогато, не обессудьте.
Марья Ивановна скривилась, переступая порог, но промолчала. Софья села на лавку, сложила руки на коленях и уставилась в пол.
Аристарх Петрович развернул на столе образцы Полиных работ. Марья Ивановна принялась их разглядывать, покусывая губы.
— Неплохо, — сказала она наконец. — Для деревни. Но мы рассчитывали на нечто более... изысканное.
— Тётушка, — мягко остановил её Аристарх Петрович. — Позвольте мне.
Он повернулся к Поле:
— Моя невеста хотела бы видеть, как вы работаете. Если можно, конечно. Ей важно убедиться, что её вещи будут сделаны с душой, а не просто на заказ.
Поля посмотрела на Софью. Та подняла глаза — в них была такая тоска, такая глубокая, неизбывная печаль, что у Поли защемило сердце.
— Хорошо, — сказала она. — Я покажу.
Она достала льняной отрез, нитки, иголку. Села у окна, чтобы свет падал на руки. И начала шить — медленно, почти ритуально, вкладывая в каждый стежок частицу себя.
Софья смотрела заворожённо. Её губы чуть приоткрылись, глаза расширились.
— Как у вас получается? — прошептала она. — Узоры сами рождаются?
— Нет, — ответила Поля, не отрываясь от работы. — Они живут во мне. Я просто выпускаю их наружу.
Она закончила небольшой фрагмент — птицу с расправленными крыльями, парящую над колосьями. Протянула Софье.
— Возьмите. Это вам. На счастье.
Софья взяла вышивку дрожащими руками. Прижала к груди.
— Спасибо, — сказала она уже не шёпотом, а полным голосом. — Спасибо вам, Полина. Я... я никогда не видела ничего красивее.
Марья Ивановна хмыкнула, но ничего не сказала.
Аристарх Петрович посмотрел на Полю с благодарностью.
— Заказ остаётся в силе? — спросил он.
— Остаётся, — кивнула Поля. — Двенадцать рубах, шесть скатертей, четыре полотенца, платок. К июню всё будет готово.
Они уехали через час. Поля стояла у ворот, смотрела вслед саням, и в голове у неё крутилась одна мысль.
Почему Софья была такой печальной?
Невеста, которую любят — а Аристарх Петрович явно её любил, это было видно по тому, как он смотрел на неё, как поправлял сползший платок, — не должна выглядеть так, будто идёт на казнь.
Что-то здесь было не так.
Она вернулась в избу, убрала образцы в сундук и наткнулась на письмо Аристарха Петровича. Перечитала ещё раз.
«Моя невеста, Софья Сергеевна, желает лично встретиться с Вами...»
Не «наша невеста». Не «Софья Сергеевна и я». А «моя невеста». Будто он её собственность.
И тут Поля поняла.
Аристарх Петрович не был женихом Софьи. Или не только женихом. Он был её... чем-то ещё. Охранителем? Опекуном? Тюремщиком?
Она вспомнила, как Софья оглядывалась на Марью Ивановну, прежде чем сказать что-то. Как сжимала пальцы, когда тётушка начинала говорить. Как благодарила Полю за крошечный кусочек свободы — вышитую птицу.
— Бедная девочка, — прошептала Поля. — Кто же тебя так?
Ответа не было.
***
Кузьма — рябой, одноногий, вечно молчаливый — постучал в дверь, когда Якима не было дома. Поля открыла, и сердце её ухнуло в пятки.
— Чего тебе? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Поговорить, — сказал Кузьма, протискиваясь мимо неё в избу. — По-свойски.
Он сел на лавку, положил костыль рядом, достал кисет с табаком. Закурил — прямо в избе, что было запрещено. Поля молча открыла форточку.
— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал Кузьма, выпуская дым в потолок. — Или догадываешься.
— Догадываюсь, — ответила Поля. — Ты хочешь денег.
— Молодец, — кивнул он. — Соображаешь. Да, денег. Много. За молчание.
Он щёлкнул пальцем по столу.
— Я видел, что ты делала со свадебным сарафаном. Видел, как ты вытряхивала всякую дрянь из подкладки. И как зашивала потом. А потом нашёл то, что осталось на полу. Колючки. Землю. Опилки. — Он усмехнулся. — Аграфене отнёс. Она знаешь, что сказала? «Пусть пока полежит». Но я-то помню. Я всё помню.
Поля молчала. Холод полз по спине, от позвоночника к затылку.
— Что тебе нужно? — спросила она.
— Двести рублей, — сказал Кузьма. — До лета. Если не отдашь — расскажу всё старосте. А староста — до губернатора. А губернатор — до царя. Колдовство, порча, покушение на чужую жизнь. Тюрьма, Поля. Или хуже — каторга.
Он встал, опираясь на костыль, и направился к двери.
— У тебя есть заказы. Деньги будут. Я подожду до июня. Первого июня — двести рублей. Если нет — пеняй на себя.
Дверь хлопнула.
Поля стояла посреди избы, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Двести рублей. Огромные деньги. Всё, что она заработает за полгода, уйдёт этому одноногому выродку. И останется должна.
Она села на лавку, обхватила голову руками.
— Господи, что же мне делать? — прошептала она.
Но Господь молчал. Только ветер за окном выл — тоскливо, по-зимнему, как голос умирающей надежды.
Вечером пришёл Яким. Увидел её — бледную, с красными глазами — и нахмурился.
— Что с тобой?
— Ничего, — ответила Поля. — Устала.
Он не поверил, но допытываться не стал. Прошёл к печи, скинул тулуп, сел ужинать.
— Завтра Кузьма не выйдет на работу, — сказал он между ложками щей. — Сказал, заболел. Врёт, поди. Напился где-то.
Поля промолчала.
Ночью она не спала. Лежала на лавке, смотрела в потолок и думала.
Кузьма — не главный враг. Он просто шестерка, пешка. За ним стоит кто-то другой. Кто-то, кто хочет не просто денег, а её гибели.
Аграфена.
Или Анфиса.
Или оба вместе.
Первого июня. Срок — пять месяцев.
Она должна была придумать, как выжить. И как не дать им победить.
***
На Масленицу Поля решилась.
Она достала из-под половицы тетрадь матери — ту самую, с узорами — и пошла к Малёвне. Старуха жила на краю деревни, в избушке, крытой дранкой, с покосившимся крыльцом и вечно дымящей трубой.
— Пришла? — спросила Малёвна, открывая дверь. — А я ждала. Проходи.
В избушке было темно и душно. Пахло сушёными травами, воском и чем-то сладковатым, почти приторным — ладаном, смешанным с полынью.
Поля села на лавку, положила тетрадь на стол.
— Расскажи мне о матери, — сказала она. — Всю правду. Какую знаешь.
Малёвна долго смотрела на тетрадь, потом перевела взгляд на Полю.
— Твоя мать, Полина, была не из наших мест, — начала она негромко. — Её привезли сюда, когда она была девчонкой лет двенадцати. Привёз барин — молодой, красивый, в мундире. Оставил у наших крестьян, заплатил, чтобы вырастили. А сам уехал и больше не возвращался.
— Барин? — удивилась Поля. — Моя мать была... дворовой?
— Хуже, — сказала Малёвна. — Она была незаконной дочерью. Его дочерью. От цыганки, которую он на ярмарке купил, а потом выгнал. Барин пожалел девчонку, не бросил на улице, а пристроил сюда, в глушь. Чтобы никто не знал, чтобы имя его не позорила.
Поля онемела.
— Твоя мать выросла здесь, — продолжила Малёвна. — Вышла замуж за твоего отца — простого мужика, бедного, но доброго. И родила тебя. А барин... барин приезжал два раза. Первый раз — когда ты родилась. Посмотрел на тебя, заплакал и уехал. Второй раз — когда матери твоей не стало. Приехал на похороны, постоял у могилы, пошептал что-то и ушёл пешком через лес. Больше его никто не видел.
— Но почему она умела так шить? — спросила Поля. — Откуда талант?
— Оттуда, — Малёвна ткнула пальцем в потолок. — От Бога. И от крови. В цыганском роду многие были рукодельниками. А барин... барин был из старинного дворянского рода, где женщины славились вышивкой ещё при царе Алексее Михайловиче. Твоя мать вобрала в себя и то, и другое. И тебе передала.
Старуха помолчала, потом добавила:
— Ты — не просто мастерица, Полюшка. Ты — наследница двух родов. И в твоих руках — сила, которой нет ни у кого в округе. Не трать её на месть. Не трать на злобу. Трать на то, ради чего ты рождена — на красоту. И она спасёт тебя.
Поля смотрела на тетрадь матери. На потёртый переплёт, на выцветшие страницы. Внутри неё что-то переворачивалось, росло, ширилось — что-то тёплое и светлое, чему она не могла дать имя.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь я знаю, кто я.
Она встала, взяла тетрадь и пошла к выходу.
— Постой, — окликнула её Малёвна. — Кузьма приходил к тебе? Грозил?
Поля замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Я много чего знаю, — усмехнулась старуха. — Кузьма — он не сам по себе. Его Аграфена подослала. А
— Что мне делать? — спросила Поля.
— А ничего, — пожала плечами Малёвна. — Шей. Работай. Копи деньги. А когда придёт срок — отдай. Или не отдай. — Она хитро прищурилась. — Я тебе один узор покажу. В тетради твоей матери есть. Называется «Немая петля». Если его вышить на одежде, тот, кто хочет тебе зла, лишится дара речи. На время. Этого хватит, чтобы ты успела убежать.
— Куда бежать? — горько усмехнулась Поля. — Я замужем.
— И что? — Малёвна подошла, взяла её за руки. — Разве муж — это тюрьма? Разве ты не человек? Если Яким тебя не держит — а он, я вижу, уже не держит, — если ты сама не хочешь оставаться — уходи. В город. К той же купчихе Софье. Она тебя примет. Я видела её глаза. В ней добра больше, чем в ком бы то ни было.
Поля покачала головой:
— Я не могу её впутывать. У неё свои проблемы.
— А ты умеешь только чужие проблемы решать? — всплеснула руками Малёвна. — Свои когда-нибудь на первое место поставишь?
Поля не ответила. Вышла вон, в метель, и пошла домой, сжимая тетрадь матери под полой тулупа.
Снег хлестал в лицо, ветер сбивал с ног, но она шла — прямо, твёрдо, как солдат на войне.
Потому что война только начиналась.
Продолжение следует....
Подпишись на канал⬇️