Пунктир судьбы. Роман. Глава пятнадцатая.
Начало, первая глава * * * Предыдущая, четырнадцатая глава
Наевшись малины до сладкой, приторной сытости, Мира пошла за отцом в дом — пить горячий чай. Внутри разливалось приятное тепло, не только от ягод, но и от того, как легко, как естественно складывался этот разговор, будто они и не расставались на столько лет. Она вдруг вспомнила, что привезла с собой тортик — нежный, с кремовыми розами, купленный в дорогой кондитерской, — и её лицо омрачилось лёгкой грустью.
— Я сейчас вернусь, — спохватилась Мира, уже на пороге. — Тортик забыла в машине. Он, наверное, уже подтаял…
Она вышла из дома и оказалась во дворе одна — если не считать Ласки, которая дремала в тени под кустом смородины. И здесь, наедине с собственными мыслями, Мира позволила себе улыбнуться. Широко, открыто, до легкой боли в скулах. Ей нравилось происходящее. Она радовалась тому, что снова обрела отца.
Она подошла к машине и сразу почувствовала на себе взгляды. Липкие, тяжёлые, любопытные. Местные жители, вышедшие из своих дворов, провожали её глазами — кто с подозрением, кто с откровенным любопытством, кто с какой-то неприятной, почти хищной заинтересованностью. У Миры сложилось ощущение, словно она оказалась в фильме ужасов про зомби-апокалипсис: куча живых мертвецов разглядывает свежую плоть и кровь, прикидывая, с какой стороны лучше наброситься и разорвать на куски.
Она наклонилась, наполовину забравшись в салон, чтобы достать тортик, и услышала шепоток, который, впрочем, был рассчитан на то, чтобы она его услышала:
— Смотри-ка, Женька любовницу молодую завёл, — прошелестел чей-то голос.
— Да нет, ты приглядись, Гала, — ответил другой, чуть более молодой. — Она же копия его матери. Может, сестра? Или дочка?
Мира пыталась игнорировать эти пересуды — в ушах шумело, пальцы сжали коробку с тортом так сильно, что картон захрустел. Она никогда не любила шепотки за спиной, эти грязные, лживые сплетни, которые ползут, как тараканы, из одной щели в другую.
Она резко выпрямилась, повернулась в сторону говоривших и произнесла, чеканя каждое слово, холодно и отчётливо:
— Вы правы: я его дочь.
И, не дожидаясь реакции, хлопнула дверцей машины и скрылась во дворе, оставив за спиной только изумлённое молчание.
Будет им теперь о чём поболтать. Начнут наверняка причитать о том, что дочка вспомнила об отце спустя столько лет, строить догадки, выдумывать небылицы. И плевать. Что хотят — пусть говорят. Главное, что у Миры снова появился отец.
Она вернулась в дом. На деревянном кухонном столе, покрытом ажурной скатертью с бахромой, уже стояли две чашки с ароматным чаем — тёмно-золотистым, почти янтарным, с кружочком лимона на блюдце. Пар поднимался над ними, смешиваясь с запахом сушёных трав и мёда.
— Божественный запах, — Мира прикрыла глаза на секунду, вдыхая этот аромат, такой домашний, такой родной, и протянула отцу торт.
— Это твой любимый чай, — кивнул отец, принимая коробку. — Ты любила, маленькая, чай с листьями смородины. Я утром нарвал свежие.
— Спасибо, — улыбнулась Мира, чувствуя, как тепло разливается по груди, и присела на стул.
В доме было немного прохладно — толстые стены держали прохладу даже в самый жаркий день, — но это было лучше, чем духота, стоявшая в её городской квартире. Отец разрезал тортик, аккуратно, стараясь не повредить кремовые розы, поставил на стол тарелки и посмотрел на Миру, немного хмурясь. Как она и предполагала, морщина на его лбу стала ещё глубже — две параллельные борозды, которые, казалось, были вырезаны самой жизнью.
Они пили чай, разговаривая о том, о сём — о погоде, о саде, о собаке, о том, какие грибы нынче уродились в лесу. Отец ни разу не обмолвился о маме плохим словом, они старались вообще избегать темы, из-за которой не виделись столько лет. И Мире нравилась эта домашняя, уютная атмосфера, царившая здесь. Наконец-то она чувствовала себя не лишней, не чужой, не обузой, а дочерью.
— А моя бабушка? — спросила Мира, отставляя чашку. — Как она?
Отец опустил голову, и его плечи поникли.
— Она умерла за два года до Лены, — тихо сказал он.
Мира почувствовала, как сердце сжалось. Так жаль, что она не успела увидеться с бабушкой. Если бы она раньше открыла глаза, сняла с них розовые линзы, через которые смотрела на «мамину правоту»… Мать всегда твердила, что отец не хочет знать её, что он бросил их, что ему всё равно. Но при этом утверждала своим подругам, что он исправно платит алименты — на Миру и на Клару, хотя Клара никогда не была его дочерью. Вот почему Мира ненавидела сплетни. Люди говорили другим то, что им было выгодно сказать в данный момент, перекраивая правду под себя. Она не понимала истинные мотивы мамы, да и уже начинала сомневаться, что хочет их понимать. Чужая душа — потёмки, а чужая жизнь — и того хуже.
Мира допила чай, поставила чашку в раковину и принялась мыть посуду, хотя отец несколько раз пытался остановить её, отобрать губку, заявив, что он сам всё уберёт. Она не позволила — ей хотелось сделать хоть что-то для него, отплатить за этот вечер, за тёплый приём, за то, что он не забыл её, не вычеркнул из сердца.
Вытирая руки о белоснежное полотенце, пахнущее свежестью и солнцем, Мира заметила, что телефон моргнул — входящее сообщение. Она подумала, что это Иван Александрович, и сердце почему-то ёкнуло. Но это был не он.
Вольский: «Привет! Как насчёт встречи в ресторане? Я забронировал столик на 21:00».
Мира фыркнула, покачала головой и быстро набрала ответ — игнор в этом случае показался бы ребячеством, а она была взрослой женщиной, которая умела отвечать за свои слова.
«Прости, но нет. Я в деревне с отцом».
Ответ пришёл почти мгновенно — словно он сидел у телефона и ждал.
Вольский: «Свежий воздух полезен беременным? Умница».
Вот так раз. Ему стало известно, что она беременна. Но, несмотря на это, он пытался встретиться с ней. Для чего? Хотел, чтобы она снова потеряла малыша? Вряд ли — он больше не сможет довести её до такого состояния. Или он изображал рыцаря в стальных доспехах, который решил взять на себя чужого ребёнка?
Мира напряжённо думала, сжимая телефон в пальцах, когда в дом вернулся отец — он выходил во двор, покормить Ласку и проверить, не залезли ли куры в малинник.
— Что-то случилось? — спросил он, заметив её застывшее лицо.
— Нет, — Мира покачала головой и убрала телефон в карман джинсов. — Ничего существенного. Просто бывший муж и мама с Кларой чего-то хотят добиться, а я пока не понимаю, чего именно. Не бери в голову.
— Я не собираюсь игнорировать твои проблемы, — отец подошёл ближе и положил руку ей на плечо. — Я не заботился о тебе раньше и теперь хочу помочь. Всем, что только могу. Если хочешь, поговорю с твоей мамой…
— Нет! — Мира резко обернулась, и в её глазах вспыхнул испуг. — Этого я точно не хочу. Я и сама с ней общаться не хочу после всего. Впрочем, неважно. — Она вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — У тебя тут хорошо, но мне ехать нужно. Я не очень люблю по темноте ездить.
— Как — пора? — огорчился отец, и морщины на его лбу стали глубже. — Ты не останешься переночевать?
— Я бы с радостью, но… — начала Мира.
— Какие «но»? — перебил отец, и в его голосе послышалась почти детская обида. — Мира, пожалуйста, оставайся! А утром пойдём на рыбалку! Ты так любила рыбачить, когда была маленькая.
Кусочек из прошлой жизни тут же возник перед глазами Миры. Словно наяву, она увидела себя — лет пяти, в красном платье и резиновых сапогах, стоящую на берегу реки с удочкой, которая была больше её самой.
«Это ещё маленькая рыбка, Мира, совсем как ты», — сказал отец тогда, показывая ей крошечного серебристого малька, бьющегося на ладони.
«Совсем как я?» — удивилась маленькая Мира, хлопая ресницами.
«Совсем как ты!» — отец задел её указательным пальцем за нос, заставляя звонко засмеяться. — «Поэтому мы отпустим её. Пусть живёт долго».
Они отпустили рыбку, и Мира помнила, как та скрылась в тёмной воде, сверкнув чешуёй на прощание.
Мира вернулась в реальность, моргнула, прогоняя наваждение, и посмотрела на отца. Он стоял перед ней, пожилой, уставший, с надеждой в глазах, и она поняла, что не может отказать.
— Хорошо, — тихо сказала она, пожимая плечами и выдавливая из себя улыбку, хотя на самом деле ей казалось, что впечатлений для первого раза было уже слишком много. — Остаюсь.
Отец просиял — его лицо, ещё секунду назад такое озабоченное, вдруг осветилось изнутри, как лампа в тёмной комнате. Он повёл Миру в комнату.
— Тут Лена с мужем останавливались, — сказал он, пропуская её вперёд. — Это была её комната. Мы можем вынести все вещи, если хочешь.
Они прошли через небольшую залу — с диваном, застеленным вязаным пледом, и старым телевизором в углу, — и оказались в небольшой, но уютной спальне. Справа у стены стоял раскладной диван, застеленный свежим постельным бельём в мелкий цветочек. Слева, напротив дивана, примостился письменный стол — старый, массивный, с выдвижными ящиками и резными ножками. На столе лежали пяльцы с туго натянутой канвой, разноцветные нити, заправленные в иголки, и схема вышивки, распечатанная на пожелтевшем листе бумаги.
Мира подошла ближе, движимая каким-то внутренним, необъяснимым порывом, и склонилась над вышивкой. Она смотрела на лица, вышитые крестиками — бережно, любовно, с такой тщательностью, словно Лена вкладывала в каждый стежок частицу своей души.
И её дыхание перехватило.
Глаза защипало, и Мира почувствовала, как слёзы наворачиваются на них, горячие и предательские. Она не знала, почему отреагировала именно так — слишком остро, слишком болезненно. Может быть, гормоны? Может быть, усталость? Или что-то другое, глубинное, о чём она сама ещё не догадывалась?
— А это муж Лены? — спросила Мира на выдохе, не отрывая взгляда от вышитого лица — мужчины с тёмными волосами и пронзительными глазами.
— Да, — кивнул отец, и в его голосе послышалась теплота. — Это Ваня. Хороший мужик. — Отец помолчал, а потом вздохнул. — Жаль его. Отпустить не может он Леночку… Любит её до сих пор.
Мира кивнула, глядя на счастливые лица на канве — на мужчину и женщину, обнимающихся на фоне заката, таких молодых, таких влюблённых, таких живых. И теперь она понимала, почему Иван Александрович стал таким: одичалый, грубый, ушедший в себя, с вечной тенью боли в глазах. Он потерял любовь всей своей жизни. И эта потеря сломала его.
***
Утром Иван проснулся рано — глаза открылись сами собой, ещё до звонка будильника, словно организм выработал привычку вставать ни свет ни заря. В голове был полнейший штиль — ни мыслей, ни тревог, ни привычной тяжести. Скорее всего, от того, что он ещё не проснулся окончательно, витал где-то между сном и явью, в том приятном, забытом состоянии покоя, которого он был лишён последние годы.
Что-то подначивало его отказаться от идеи ехать к тестю, но Иван заставил себя победить лень. Он привёл себя в порядок и вышел из дома.
В супермаркете рядом с домом он закупил всё необходимое: маринованное мясо для шашлыков, сочное, с кольцами лука и пряными травами; яблочный сок в прозрачной бутылке; хлеб — чёрный и белый, свежий, хрустящий; овощи для салата — помидоры, огурцы, зелень; и даже зелень для украшения, которую, скорее всего, забудет нарезать. Он подумал, стоит ли взять aлкoгoль, но решил, что прекрасно обойдутся без него.
Он рассчитался на кассе, сложил пакеты в багажник, сел в машину, выбрал любимую музыку — что-то спокойное, инструментальное — и поехал. Дорогу он и без навигатора помнил отлично: они с Леной частенько ездили в гости к её отцу, выбирались на выходные, чтобы помочь по хозяйству, пособирать грибы или просто посидеть на веранде, попивая чай с малиновым вареньем. Лена только взрослой узнала, что Евгений Петрович не был ей биологическим отцом, но ей другой и не нужен был — она любила его так, словно он дал ей жизнь, даже больше, чем любила мать, которая уехала, не оглянувшись.
До деревни Иван добрался быстро, дорога была пустынной, лишь изредка попадались встречные машины. Он припарковался у дома, выключил двигатель и вышел, расправляя плечи, разминая затёкшую спину. И сразу же почувствовал на себе взгляды. Местные жители — те, кто постарше, — тут же выползли из своих дворов, как тараканы на кухне, и уставились на него с плохо скрываемым любопытством. Кто-то перешёптывался, кто-то откровенно пялился, кто-то уже строил догадки: нашёл он замену Лене или нет, один приехал или с барышней. Прям противно становилось от этого.
Иван достал пакеты из багажника, поставил машину на сигнализацию — мало ли какая корова захочет почесать об неё рога, так сигналка заранее отпугнёт и не позволит покуситься на его «ласточку».
— Здравствуйте! — кивнул он соседке, которая как раз вышла на крыльцо с ведром в руках и, не дожидаясь вопросов, которые она уже приготовилась задать, нырнул во двор, спасаясь от любопытных глаз.
Ласка тут же бросилась к нему навстречу и чуть не сбила с ног, поставив передние лапы ему на грудь. Она так быстро выросла… Или это он так долго не появлялся здесь? Иван поставил пакеты, присел на корточки и принялся играть с собакой, почёсывая её за ухом, чесать пушистое брюхо, тихонько ругая за излишнюю прыть. Ласка довольно виляла хвостом, потом заглянула в пакеты, надеясь найти там что-нибудь вкусненькое. Иван развёл руками — он забыл купить её любимые охотничьи колбаски.
— Прости, милая, — сказал он, почесывая её за ухом. — Забыл. Совсем вылетело из головы.
Ласка обиженно фыркнула, отвернулась и убежала за бабочкой, порхающей над цветами, — такая же игривая, как маленький щенок. Иван прикрыл глаза на секунду, и перед ним снова встала картина прошлого. Лена мечтала о большом доме, чтобы они могли жить там с детьми — двумя, а лучше тремя, — и завести собаку. Непременно хаски, с голубыми глазами и густой шерстью. И он исполнил её маленькую мечту — подарил щенка Евгению Петровичу, чтобы старику было о ком заботиться, потому что видел, как он начинал таять на глазах после ухода жены и смерти дочери.
— О! Зять приехал! — Евгений Петрович вышел на крыльцо и широко улыбнулся.
Иван давно не видел его таким весёлым. После предательства жены и смерти Лены тесть ушёл в себя, стал хмурым, молчаливым, почти не улыбался. А сейчас он сиял. Иван чуть не спросил — неужели влюбился? Но вовремя прикусил язык. В таком случае он бы только поддержал старика — плохо человеку жить одному, тоскливо, пусто. Думая об этом, Иван почувствовал, как внутри что-то кольнуло — словно напоминание: а сам-то разве не один?
Он поднял пакеты, занёс их на крыльцо, пожал тестю руку и попытался улыбнуться. Солнце палило так ярко, что приходилось щуриться, чтобы не ослепнуть, и лучи его были такими горячими, такими живыми, что Ивану на секунду показалось, будто весь мир улыбается ему.
— Как у вас дела? Выглядите отлично! — сказал Иван, нырнул под навес крыльца и присел на скамейку, прогретую солнцем.
Евгений Петрович занял место в старом плетёном кресле, закинул ногу на ногу и довольно кивнул. Он и правда выглядел счастливым — годы словно сошли с него, оставив на лице только светлую, ясную улыбку.
— Дочку свою нашёл, наконец-то, — сказал он, не тая радости. — Младше Леночки на год. Вот, приезжала вчера, поговорили по душам.
Иван слышал об этой младшей дочери — тесть пару раз заикался о ней, всегда с болью и сожалением, говорил, что из-за своей трусости упустил момент, когда она росла, и что теперь она вряд ли простит его. Иван сам предлагал помочь найти девушку, но Евгений Петрович отказывался, говорил, что это его крест и он должен нести его один.
И вот теперь, оказывается, они встретились.
— Это здорово! — искренне сказал Иван. — Вы хоть ожили, а то я уж боялся за вас.
— Ой, и не говори, Ваня, — тесть провёл рукой по лицу, словно стирая прошлую боль. — И тебе бы пора пойти дальше…
Он говорил это каждый раз, и каждый раз Иван отвечал, что не готов. «Не готов», «не могу», «простите». Но сейчас он ничего не сказал — только пожал плечами, не желая портить момент счастья тестя своим трауром, который до сих пор не отпускал его.
— Можно я немного отдохну? — спросил Иван, чувствуя, как внутри вдруг заворочалось что-то нехорошее, тяжёлое. — А потом шашлычки организуем. На рыбалку вечерком же пойдём?
Он не устал — не физически, во всяком случае. Просто внутри вдруг взбурлила ревность. Дочь Евгения Петровича была здесь. Лежала ли она на диване, где они когда-то сидели с Леной, обнявшись, и смотрели старые фильмы? Трогала ли вещи его жены — её книги, её вышивку, её любимую кружку с треснувшей ручкой? Он хотел пойти и убедиться, что всё на своих местах, что никто не нарушил тот хрупкий, бережно хранимый мир, который остался после Лены.
— Вечером, конечно, вечером, — закивал тесть. — Иди, я Ласку накормлю и начну угли разжигать.
Иван кивнул, поднялся на ноги и медленно, словно нехотя, двинулся к дому. Он прошёл на веранду, где в углу стояли старые сапоги и висели дождевики, толкнул дверь, ведущую в маленькую прихожую, и переступил порог.
И замер.
Сердце замерло, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, сбивчиво и гулко.
На кухне, в воздухе, до сих пор витал запах — тот самый, который он узнал бы из тысячи, из миллиона. Леной так не пахло уже много лет в этом доме. Иван приезжал сюда после её смерти, и здесь всегда пахло пылью, деревом, сухими травами — всем, чем угодно, только не ею. Но сегодня… сегодня этот запах ударил в ноздри, разлился по лёгким, закружил голову.
Мысли перебивали одна другую, путались, сливались в один бессвязный гул. Иван обвёл взглядом кухню — стол, чашки, тарелки. И взгляд его зацепился за тарелку, на которой лежала горка малины — несколько ягод уже пустили сок, и он розовыми разводами растёкся по белому фаянсу.
Евгений Петрович вошёл в дом, и Иван, сам не зная зачем, придержался за столешницу — ноги вдруг стали ватными, подкашивались, не слушались.
— Скажите, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — а как зовут вашу младшую дочь? Дарья? Я запамятовал что-то…
— Дарья? — тесть удивился, нахмурился. — Нет, что ты. Мирослава. Редкое очень и красивое имя.
Глаза Ивана широко раскрылись. Он словно в замедленной съёмке, присел на стул, чувствуя, как мир вокруг него рушится и перестраивается заново. Это была насмешка судьбы? Или какой-то знак свыше, который он должен был расшифровать?
— А что такое? — спросил Евгений Петрович, заметив его побледневшее лицо. — Ты знаешь её?
— Да нет… — Иван провёл ладонью по лицу, стараясь собрать рассыпавшиеся мысли. — Ничего. Я почему-то думал, что Даша… Не берите в голову. — Он поднялся, чувствуя, что сейчас задохнётся в этом доме, пропитанном её запахом. — Знаете, я передумал отдыхать. Давайте лучше пойду разжигать угли — аппетит пробудился.
Тесть кивнул, хотя на его лице застыло недоумение, а Иван уже выходил на улицу, почти бегом, лишь бы оказаться на свежем воздухе.
«Почему ты вторглась в мою жизнь, Мира?» — мысленно спросил он, садясь на скамейку и уставившись на тлеющие угли в мангале. — «Зачем?»
Он знал, что не получит ответа. Или получит, но не сейчас. И это ожидание разрывало его изнутри.
***
Мира не смогла остаться у отца на ночь. Она промучилась в той комнате, где когда-то спала Лена, ворочаясь с боку на бок, глядя в потолок и вслушиваясь в ночные звуки незнакомого дома. Даже не знала, что оказало на неё большее воздействие — присутствие вещей названной сестры, аккуратно разложенных на столе и полках, словно она просто вышла и сейчас вернётся, или осознание её связи с Иваном Александровичем, этим странным, грубым, но почему-то притягательным мужчиной, который стал её боссом. Слишком много впечатлений для одного дня, слишком много откровений, слишком много боли, чужой и своей, переплелось в тугой, почти невыносимый узел.
Но Мира ничуть не жалела о том, что нашла отца и встретилась с ним. Теперь у неё могла появиться настоящая семья. Эта мысль грела её изнутри, как лампадка в тёмной комнате.
Немного тормозила эта связь с новым боссом — ведь рано или поздно им придётся поговорить как «родственникам». И Мира не знала, готова ли она к такому разговору. Она не знала, хочет ли вообще, чтобы Иван Александрович узнал о её связи с его покойной женой. Это казалось слишком личным, слишком интимным, слишком… неправильным.
Из сна её вырвала вибрация телефона под ухом — резкая, настойчивая, словно кто-то тряс её за плечо. Мира моргнула, разлепила веки и уставилась на экран, пытаясь понять, который час и кто посмел её разбудить в выходной день. Сообщение от Вали. Если честно, хотелось завалиться обратно на подушку, натянуть одеяло до самых ушей и спать дальше, не читая даже. Но Мира прекрасно знала: Валя не стала бы беспокоить её просто так, без серьёзной причины. Случилось что-то — что-то, что требовало немедленного обсуждения.
Валя: «Мир, у нас неприятности. Можно встретиться сегодня?»
Мира посмотрела на часы — было около одиннадцати утра. Она прикинула, сколько времени потребуется на сборы: душ, одежда, лёгкий завтрак. За полчаса она точно управится, значит, сможет уже в час быть на месте. Она зевнула, ощущая острую нехватку кислорода — видимо, спала с закрытым окном и надышалась спёртым воздухом, — и повернула голову к окну. Солнце ярко слепило, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, птицы за окном заливались трелями, как будто соревновались, кто громче — погода выдалась на удивление хорошая, светлая, почти летняя, хотя календарь упрямо показывал середину осени.
Мира: «В час в кофейне у «Атланты» пойдёт?».
На экране сразу же появилась надпись «Собеседник набирает текст», а затем выскочило сообщение:
Валя: «Да. Отлично».
Мира присела на кровати, скинув ноги на прохладный пол, и сделала глубокий вдох, чтобы унять заколотившееся сердце. Почему-то в голову полезли воспоминания о том, что Иван Александрович — вдовец, муж её неродной сестры, Лены, но Мира сразу же отогнала эти мысли, как назойливых мух. Какая разница, кто он, чем живёт и как связан с ней? Если он — причина неприятностей, о которых хочет поговорить Валя, то серьёзного разговора с ним точно не избежать. Ну не детский сад же на самом деле, чтобы устраивать друг другу подлянки из-за каких-то непонятных обид.
Она встала, сделала небольшую разминку — несколько наклонов, поворотов головы, вращений плечами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, — и принялась одеваться. На улице было жарко — даже в этот ранний час солнце пекло немилосердно, — поэтому Мира остановила выбор на тоненьком голубом платье из мягкого, дышащего хлопка, которое приятно скользило по телу и не сковывало движений. Волосы она собрала в высокую, тугую шишку на макушке, открывая шею и затылок — так было прохладнее. Макияж в такую жару делать она не любила — тональный крем растекался, тушь осыпалась, помада оставляла следы на чашках, — поэтому просто протёрла лицо лосьоном, придающим коже матовость, и накрасила ресницы, чуть-чуть, для выразительности взгляда. В целом Мира осталась довольна своим видом — свежим, естественным, почти домашним, — покрутилась перед зеркалом несколько секунд, разглядывая себя со всех сторон, и направилась на кухню. Ей крайне необходимо было что-то съесть: желудок начинал противно посасывать, а морить ребёнка голодом было нельзя — сейчас он активно развивался, рос, требовал питательных веществ, витаминов, энергии.
Одного яблока для завтрака оказалось достаточно. Доедая его по дороге к машине, Мира позволила себе помечтать: кто у неё родится — сын или дочь? А вдруг двойня? Она слышала, что бывает и тройня, но это уже из области фантастики. Вот такого она, наверное, не перенесла бы — ни физически, ни морально. Сложно будет растить троих детей в одиночку, да даже с двумя всё не так просто. Паника начала нарастать внутри, сворачиваться колючим клубком где-то в солнечном сплетении, но Мира упрямо давила её, заставляла замолчать. Какова вообще вероятность того, что родится тройня или даже двойня? Да она мизерная — одна на тысячу, на десять тысяч, на миллион.
Мира выбросила огрызок в урну, села в машину, завела мотор и тронулась с места.
Дорога заняла немного времени — в выходной день пробок обычно не бывало, город словно вымирал до обеда, и можно было спокойно ехать, не опасаясь застрять на час в бесконечной веренице машин. Она добралась до кофейни у «Атланты», оставила автомобиль на парковке — приткнула в тени деревьев, чтобы не перегревалась на солнце, — и вошла в здание.
Её встретил насыщенный, тёплый, почти осязаемый аромат свежей выпечки и молотого кофе. Слюнки начали активно выделяться во рту, а живот предательски заурчал, напоминая, что яблока всё-таки не хватило. Кофе пить было нельзя — ни чёрного, ни с молоком, ни даже растворимого, — несмотря на этот невероятный, дразнящий аромат, поэтому Мира заказала зелёный чай с жасмином и эклер со сгущёнкой с хрустящей корочкой и нежным, тающим кремом внутри.
Она присела за столик у окна и невольно погрузилась в воспоминания о том разговоре с матерью. В голове пролетали моменты их «бесед», которые обычно заканчивались одинаково: мать заступалась за Клару, обвиняла Миру, говорила, какая она плохая, какая неблагодарная, какая эгоистичная. Мира вдруг ясно осознала, что больше такого не повторится. Хватит. Уважение к матери должно быть, но не настолько, чтобы вредить самой себе. Особенно когда мама сама её не уважает — не считается с её чувствами, не принимает её боль, не хочет понять, что произошло тогда, пять лет назад.
Мира смотрела в окно, за которым медленно плыли облака, и не сразу заметила тень, упавшую на столик. Она повернулась, думая, что это официант принёс её заказ, но рядом стоял Вольский — собственной персоной, в дорогом костюме, с улыбкой на губах, которая показалась ей отвратительной.
— Какая приятная неожиданность, Мира! — произнёс он, опускаясь на стул напротив, без приглашения, будто имел на это полное право.
— Не сказала бы, что взаимно… — буркнула Мира, чувствуя, как внутри закипает тяжёлое раздражение.
Девушка-официантка принесла её заказ — чай в прозрачной чашке, эклер на белой тарелке с салфеткой, — и повернулась к Вольскому:
— Что будете заказывать?
— Крепкий кофе без сливок и сахара, — ответил он, не сводя с Миры прожигающего, почти хищного взгляда.
— У меня встреча назначена, — Мира скрестила руки на груди, давая понять, что не рада гостю и хочет, чтобы он ушёл.
— Встреча… Назначена… У неё… — Вольский хмыкнул, покачал головой, будто услышал что-то забавное. — Думаю, что разговор со мной не займёт много времени.
Мира бросила взгляд на часы: уже пять минут второго. Очень странно, что Валя опаздывала — она обычно была сама пунктуальность, приходила за пять минут до назначенного времени и никогда не заставляла себя ждать. Если только… Если только это не были проделки Вольского. Мира задумалась: смогла бы Валя подставить её? Да нет, глупости. С другой стороны, в этом мире никому нельзя доверять полностью — она уже усвоила этот горький урок.
— Чего ты хочешь, Вольский? — спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему вернулся в мою жизнь и бросил беременную жену?
— Беременную? — Вольский усмехнулся, и в его усмешке было что-то циничное, почти жестокое. — Это Клара тебе напела? Пусть она ищет, от какого именно любовника её ребёнок…
Что-то похожее Мира и ожидала услышать. Зная сестру, она не сомневалась даже, что та наставит Вольскому ветвистые рога — при её любви к деньгам, к красивой жизни, к тому, чтобы быть в центре внимания, это было лишь вопросом времени.
— Мира, я не хочу говорить о Кларе, — продолжил Вольский, и его голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Я пришёл поговорить о нас. Измена тебе была самой большой ошибкой в моей жизни, и я хочу исправиться. Нам ведь было хорошо вместе.
Мира почувствовала, как эмоции начинают захлёстывать её — воспоминания из прошлой жизни, счастливые и болезненные, смешались в один горький коктейль.
— Я жду ребёнка, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Тебе это ни о чём не говорит?
Взгляд Вольского на секунду потемнел, стал тяжёлым, почти угрожающим, желваки передёрнулись — мускулы напряглись, заходили под кожей. Но уже через секунду он снова ухмыльнулся, и эта ухмылка была ещё более отвратительной, чем его обычное самодовольство.
— Ты ждёшь моего ребёнка, — произнёс он, и в его голосе зазвучала уверенность, граничащая с наглостью.
В висках у Миры застучало — гулко, ритмично, отдаваясь в затылке. Она смотрела на бывшего мужа. Он смотрел на неё.
— Что ты сказал, прости? — переспросила Мира, и голос её дрогнул.
— Мира, я следил за тобой, — Вольский наклонился вперёд, сокращая расстояние. — Я уже давно хотел вернуться. Я знал, что ты ищешь донора, и я им стал, оплатив клинике немалую сумму, чтобы провернули всё. Это наш ребёнок. — Он сделал паузу, давая словам время проникнуть в сознание. — Всё будет как раньше, Мира: ты, я, наш малыш.
Сердце Миры бешено заколотилось в груди, как пойманная птица в клетке. Она не верила его фарсу — вся эта сцена была похожа на дешёвый спектакль, где актёр забыл текст и импровизирует на ходу. Ей стало противно от одной только мысли, что она может снова вынашивать ребёнка Вольского. Она пыталась успокоиться, но ничего не получалось. На шее запульсировала вена, выдавая нервозность, и Мира знала, что Вольский это видит, и он наслаждается её слабостью.
Она мотнула головой, пытаясь развеять дурные мысли, избавиться от них, как от наваждения. Этого не могло быть. Просто не могло… Или могло? Она спала? Всё это — сон? Столько вопросов в голове, и ни одного ответа.
И в этот момент к их столику приблизилась Валя — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с капельками пота на лбу. Вольский тут же поднялся, одёрнул пиджак, поправил манжеты.
— Подумай над моим предложением вернуть наши отношения, Мира, — сказал он, положил на столешницу деньги за свой так и не выпитый кофе и вышел, не оглядываясь.
Валя плюхнулась на стул, на котором только что сидел Вольский, и с тревогой уставилась на Миру.
— Ты вся бледная, — сказала она, протягивая руку, чтобы коснуться её лба. — Может, попросить воды?
Всё, на что хватило сил у Миры в эту секунду, — отрицательно покачать головой. Она сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как мир вокруг неё рушится и перекраивается заново.