Машину мы услышали ещё издалека — не наш колхозный УАЗик, и не грузовик с фермы. Мотор урчал ровно, мягко, без надрыва, как сытый кот. Я высунулась из окна веранды и увидела, как со стороны Упорово по пыльной дороге катит иномарка. Тёмно-синяя, блестящая, с тонированными стёклами. Таких в Суерке отродясь не видали.
— Светка! Беги сюда! — крикнула я.
Светка примчалась. Увидела машину, замерла с открытым ртом.
— Это кто? — прошептала она.
— Не знаю. Но, кажется, к нам.
Иномарка остановилась у калитки. Мотор заглох. Из машины вышел высокий худой мужчина в светлой рубашке с коротким рукавом. Волосы у него были совсем седые, лицо бледное, но улыбался он широко, по-доброму. Папа уже выходил из дома, на ходу вытирая руки ветошью.
— Серёга! — закричал он, и я впервые за долгое время услышала в его голосе такую искреннюю радость.
Мужчины обнялись, хлопая друг друга по спинам.
— Ну, здорОво! Давно не приезжал, даже зимнюю охоту пропустил.
— Да всё некогда было, Володя. Бизнес закрутил, времени ни на что не остается.
— Ладно, всё устаканится! — папа был искренне рад приезду друга — Отдохнешь у нас, а всех дел не переделать.
Потом седой закашлялся, отступил на шаг.
— Всё болит? — спросил папа, с тревогой глядя на друга.
— Язва, иттить её — коротко ответил тот. — Лечат теперь. Не пью, не курю. Маруся из-под палки заставляет.
Папа хмыкнул, но как-то кисло. Я поняла: расстроился. Наверное, надеялся, что Сергей приехал с ним посидеть за бутылкой, как в старые добрые времена. А тут — лечат, не пьёт.
Из машины, хлопнув дверцей, вылезла девочка. Моя ровесница или чуть постарше. На ней были джинсовые шорты — короткие, с отворотами, каких в Суерке никто не носил, и ярко-розовая футболка с надписью на английском, которую я не смогла прочитать. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах — белые кроссовки, ни пятнышка пыли, хотя на улице сушь страшная.
Из ушей у неё торчали наушники — маленькие, чёрные, соединённые тонким проводком с плоской коробочкой, висевшей на поясе. Она двигалась в такт музыке, которую никто кроме неё не слышал, и смотрела на нашу улицу с таким видом, будто попала в музей под открытым небом.
— Лера! — позвал её седой мужчина. — Иди, познакомься.
Она сняла наушники, не торопясь, и подошла к нам.
— Здравствуйте! Я Лера, а вы дядя Вова? — сказала она, кивнув моему отцу. — Папа много о вас рассказывал.
— Вот и правильно, — папа улыбнулся, но как-то натянуто. — Знакомься, это мои дочки: Оля и Света.
Лера посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему ситцевому платью (новому, между прочим!), по заскорузлым от стирки сандалиям, по рукам, которые все были в царапинах и цыпках от работы в земле.
— Очень приятно, — сказала она таким тоном, будто ей вручили подарок, который она не просила.
Из дома вышла мама. Она уже слышала гости, поэтому успела переодеться.
— Здравствуйте, проходите, — сказала она. — Обед уже почти готов.
— Надолго к нам? — спросил папа, забирая у Сергея небольшую спортивную сумку.
— Я ненадолго, — ответил тот. — Мне в командировку надо в Казахстан, потом еще в другие места нужно сгонять. А Лерку не с кем оставить. Вот думал, может, у вас поживёт до осени? А дочки у нас вроде ровесница, втроём веселее.
Мама с папой переглянулись. Я замерла.
— Конечно, пусть живёт, — сказала мама. — У нас в доме места хватит.
Лера молчала. Она оглядывала наш двор, видавший виды сарай, курятник, старую баню, которая давно требовала ремонта. На её лице не было пренебрежения, но и восторга — тоже. Скорее спокойное, скучающее любопытство.
— Ты в каком классе? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
— В пятом. Перехожу в шестой.
— И я, — я попыталась улыбнуться. — У нас тут школа, правда, маленькая. Но учителя хорошие.
Лера кивнула, не проявляя особого интереса.
Мы зашли в дом. Лера оставила кроссовки в сенях, прошла на кухню. Увидела русскую печь, застыла на секунду.
— Настоящая? — спросила она.
— Настоящая, — ответила Светка, которая всё это время пряталась за моей спиной. — В ней и пекут, и варят, и спят на ней. Хочешь, покажу?
— Может быть, потом, — Лера села на стул, положила на стол свой плеер и наушники. Техника для нас была незнакомой, почти космической. Рядом с ней наш магнитофон «Романтик» выглядел как ископаемое.
— У вас в Тюмени у всех такие? — не удержалась я, кивнув на коробочку.
— Это всё? — переспросила Лера. — Конечно. У меня ещё и видеомагнитофон дома есть.
— Видеомагнитофон? — Светка вытаращила глаза. — Как в клубе?
Лера усмехнулась — впервые с тех пор, как вышла из машины.
— Ага, — сказала она. Но в голосе не было насмешки. Просто констатация факта: мы из разных миров.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не зависть. Нет. Скорее странное, щемящее чувство, будто я стою на перроне, а мимо проносится поезд, которого мне не догнать.
У неё есть всё. У нас — ничего.
Но зато у нас есть лес, река, костёр на задах и лето, которое всегда с нами. А есть ли у неё это — в её городе, с её плеером и видеомагнитофоном?
Я не спросила. Но почему-то подумала, что нет. И от этого стало чуть легче.
***
Я смотрела, как мама стелет свежевыстиранные простыни на наши кровати в детской. Наши кровати. Для чужих людей. Комнату мы со Светкой освободили час назад — перетащили свои книжки, игрушки, любимую куклу Светки с оторванной рукой на веранду. Теперь там всё чужое: чистое, выглаженное, пахнущее маминой усталостью.
— И что, она теперь в нашей комнате будет спать? — спросила я, хотя и так знала ответ.
— В вашей комнате, — мама расправила уголок простыни, не глядя на меня. — А вы на веранде, как и хотели. Сами же просились.
— Но веранда — это на лето. Мы там сами по себе. А теперь получается, нас выселили.
— Никто вас не выселял, — мама вздохнула и, наконец, повернулась ко мне. — Оля, не начинай. Люди приехали издалека, папины друзья. Мы не можем их не принять.
Я замолчала, но внутри всё кипело.
Мама ушла готовить ужин. Она достала из печи чугунок с картошкой, нарезала сало, поставила на стол банку с солёными огурцами. Папа сидел с Сергеем за столом и тихо разговаривал. Лера ушла во двор — рассматривать нашу баню и курятник с таким видом, будто попала в зоопарк.
Я присела на крыльцо, обхватив колени руками. Светка пристроилась рядом, сунув нос в моё плечо.
— Оль, а она надолго?
— До осени, — буркнула я.
— Ого, — Светка присвистнула. — А как же мы?
— А никак. Будем делить веранду с комарами.
Мы замолчали. За огородом садилось солнце, и небо окрасилось в розовое, как мамина любимая скатерть. Вдалеке замычала корова, кто-то крикнул «домой пора». Обычный вечер в Суерке. Только вот внутри у меня всё перевернулось.
Мама целый день на ногах. С утра — корова, куры, огород. Потом — работа в детском саду, где чужие дети плачут, просятся к маме, и наша мама утешает их, потому что своих не видит до вечера. А вечером — снова корова, снова ужин, стирка, уборка. И так каждый день. А теперь ещё и гости. Стелить, кормить, убирать за ними, развлекать.
Я вспомнила, как прошлой зимой приезжали какие-то папины друзья из Тюмени. Мама тогда три дня не вылезала из-за плиты: пекла пироги, варила холодец, доставала из погреба соленья. А они сидели, ели, хвалили, а потом уехали, даже спасибо толком не сказали. И посуды — гора. И простыни стирать. И мама всё это делала.
Я не хочу так жить. Когда вырасту, у меня в доме не будет чужих людей с ночёвкой. Неважно, друзья они или родственники. Мой дом — моя крепость, как в книжках про рыцарей. Только я не хочу никого защищать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы никто не требовал внимания, не лез в душу, не наглел на моей кухне.
— А ты думаешь, маме нравится? — вдруг спросила Светка, будто прочитав мои мысли.
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет. Но она же не может отказать. Папа расстроится, гости обидятся, неудобно, нехорошо.
— А мы можем сказать, что не хотим? — Светка посмотрела на меня снизу вверх.
— Нам никто не даст слова.
И это было обиднее всего. Мы — дети. Наше дело — слушаться. Наше дело — уступать взрослым, потому что они большие, они знают лучше. Даже если они знают лучше, почему у мамы под глазами синяки, а спина после работы не разгибается?
Из дома вышла Лера. Теперь без наушников, без плеера, просто в розовой футболке и джинсовых шортах. Увидела нас на крыльце, помедлила, потом подошла.
— У вас тут тихо, — сказала она.
— Нравится? — спросила я с вызовом, сама не зная почему.
— Не знаю ещё. Не привыкла.
— А ты привыкай. Лето долгое. — язвительно ответила я.
Светка толкнула меня локтем — мол, не груби. А я не грубила. Я просто не хотела притворяться, что мне всё равно.
Лера села на нижнюю ступеньку, подальше от нас. Мы смотрели в разные стороны: она — на закат, я — на грязные сандалии, в которых прошла сегодня половину улицы.
— Скажи, а вы всегда так живёте? — спросила она.
— Как — так?
— Ну, по-старинке. С печкой, с коровами…
— А что нам остаётся? — я пожала плечами. — Другой жизни у нас нет.
Лера замолчала. Может, она хотела сказать что-то ещё, но раздумала.
А я сидела и думала о том, что другая жизнь существует. У неё, у Коли, у всех, кто живёт в городах, где есть видеомагнитофоны и гостиницы, чтобы не просить ночлег у знакомых. А в нашей жизни есть только этот дом, эта веранда, эти бесконечные гости, от которых у мамы болят руки и спина. И я не хочу такой же участи. Ни за что! Даже если для этого придётся стать плохой, неудобной, неуступчивой.
Из дома позвали ужинать. Я встала, отряхнула платье.
— Идём, — сказала я Светке.
— А как же Лера? — спросила она шепотом.
— Лера — гостья. Она сама знает, что делать.
Я первая вошла в дом. И решила, что буду молчать весь ужин. Не потому что обиделась. А потому что слова сейчас — как стены из песка. Скажешь — рассыплются. А удержать их всё равно не получится.
***
Коля появился на крыльце, когда мы уже заканчивали ужин. Я услышала его шаги раньше, чем стук в дверь — лёгкие, быстрые, в кедах, которыми он гордился прошлым летом. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле.
— Здрасьте, — он приоткрыл дверь и заглянул в горницу. — А я к Оле.
— Проходи, Коля, — мама улыбнулась, вытирая руки о полотенце. — У нас гости. Знакомься.
Он вошёл, заметил Леру, и я увидела, как на его лице мелькнуло удивление. На секунду — и тут же сменилось вежливой, чуть отстранённой улыбкой.
— Привет, — сказал он. — Я Коля.
— Привет, Николя, — она растянула губы в улыбке и подошла к нему ближе, чем следовало.
«Николя». Я вздрогнула. Так его никто не называл. Никогда. Для всех деревенских он был Колька. Для меня — Коля. А тут какое-то «Николя», будто на французский манер, как-то интимно.
— Мы с тобой, оказывается, на одной улице живём, — продолжала Лера. — В Тюмени, я имею в виду. Твой дом через две остановки от моего.
— Правда? — Коля удивился по-настоящему. — Я не знал.
— А вот так. Повезло. — Она кокетливо поправила резинку на хвосте. — Ты в какой школе?
Они заговорили о Тюмени, об улицах, о дворах, о магазинах. Городской язык, понятный только им двоим. Я стояла в стороне, прижимая к груди пустую тарелку, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. Ревность. Я не хотела её признавать, но она была. Острая, как заноза.
— Оль, ты идёшь гулять? — спросил Коля, заметив, что я замерла.
— Да, — я поставила тарелку на стол. — Сейчас.
На улице уже собралась наша компания. Наташка с Риткой натягивали сетку для бадминтона между двумя берёзами. Оксана размахивала ракеткой, пробуя, удобно ли лежит в руке. Светка уже успела выпросить у кого-то волан — потрёпанный, с помятым оперением, но летал он хорошо.
— Айда ко мне в команду! — крикнула Наташка. — Оля, ты с Колей, Лера — с Серёгой (это был местный пацан, который вечно путался под ногами). Мы — судьи.
Игра началась. Лера взяла ракетку так, будто всю жизнь только этим и занималась. Подача — резкая, волан летит прямо к Коле. Он отбил, но неловко, волан упал у его ног.
Я стояла на своей половине поля и сжимала ракетку так, что костяшки побелели. Лера подавала снова. На этот раз волан полетел в мою сторону. Я отбила, но волан ушёл в сторону.
— Не страшно, — сказал Коля, подходя ко мне. — Расслабь руку. Не надо так вцепляться.
— Я и не вцепляюсь, — буркнула я.
Он посмотрел на меня, чуть прищурившись.
— Ты чего?
— Ничего.
А сама видела: Лера смеётся с Серёгой, но краем глаза смотрит на нас. На него. На меня. Сравнивает, наверное. И находит меня слишком простой, слишком деревенской, слишком… обычной. Не то, что она в её джинсах и розовой футболке, с её плеером и уверенным взглядом.
Коля отбил волан, потом снова подошёл.
— Оль, ты только на Леру не обращай внимания, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Она просто избалованная девочка. Привыкла, что все вокруг неё прыгают.
— А ты не прыгаешь? — спросила я, не глядя на него.
— Мне это не нужно.
Я хотела спросить: «А что тебе нужно?» — но не решилась. Волан опять прилетел ко мне, и я отбила его, на этот раз сильнее. Он перелетел сетку, упал у ног Леры, и она не успела его подхватить.
— Очко! — закричала Светка.
Лера посмотрела на меня с удивлением. Наверное, не ожидала.
— Хороший удар, — сказала она. — Ты, оказывается, умеешь.
Я промолчала. Коля встал рядом, почти вплотную, и я почувствовала тепло его плеча.
— Не обращай внимания, — повторил он. — Правда. Ты лучше.
— В смысле лучше? — спросила я.
— Во всём, — ответил он просто, будто это было очевидно.
Я не знала, верить ли. Но внутри, там, где только что жгла ревность, стало чуть теплее. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени легли на траву. Мы играли до темноты, пока волан не потерялся в кустах, а Наташка не объявила ничью.
— Завтра реванш! — крикнула Лера, уходя.
Коля остался со мной. Мы стояли у калитки, смотрели, как зажигаются звёзды.
— Ты правда так думаешь? — спросила я.
— Что?
— Что я лучше.
— Я не говорю того, чего не думаю, — ответил он.
И взял меня за руку. Просто так. Легко, спокойно, будто мы всегда так делали.
Лера ушла, а мы остались. На пустынной улице, в тишине, под звёздами. И я вдруг поняла, что неважно, кто во что одет и кто откуда приехал. Важно — кто с тобой рядом. И кто остаётся, когда все уходят.
***
Веранда пахла ночной прохладой и сиренью. Мы со Светкой лежали на раскладушках, укрывшись одним одеялом, и смотрели на звёзды. Дверь в кухню была приоткрыта, и оттуда доносились голоса взрослых — негромкие, но живые, будто перекатывающиеся гальки.
— Свет, ты слышишь? — спросила я шёпотом.
— Ага, — сестра кивнула. — Про бизнес какой-то.
Сергей, отец Леры, говорил уверенно, с лёгкой хрипотцой. Голос у него был такой, что хотелось слушать, даже если не понимаешь, о чём речь.
— Колхозы доживают последние дни, — сказал он. — Социализм умер. Всё, разваливается. Сейчас кто быстрее сориентируется, тот и выживет.
— Это как вообще? — спросил папа. — Мы ж тут всю жизнь в колхозе работали.
— Вот именно — работали. А теперь надо думать, как самим зарабатывать.
Мама молчала. Я представила её лицо — усталое, с застывшей полуулыбкой, которую она надевает, когда не хочет показывать, что у неё на душе. Она не любила такие разговоры. Говорила, что от них только голова болит, а толку — ноль.
— Я, знаете, кооператив открыл, — продолжал Сергей. — Товары из-за границы вожу. Там есть всё, чего у нас нет. И по карточкам не надо, и очередей. Дорого, но люди покупают.
— А не боитесь? — спросила мама тихо. — Вдруг власть поменяется, и всё ваше — отберут?
— Никто не отберёт, — усмехнулся Сергей. — Кто смел, тот и съел. Теперь не тридцать седьмой год.
Я не поняла, что значит «тридцать седьмой», но слово «кооператив» запомнила. Раньше я думала, что кооператив — это что-то вроде нашего сельпо. А оказывается, там можно продавать товары, которых нет у нас, и зарабатывать деньги. Много денег. Сергей говорил о них легко, будто они у него в кармане шуршали.
— Я Лерку привёз, чтобы на природу посмотрела, от города отдохнула, — добавил он. — И самому отдохнуть охота. Охота, рыбалка, баня.
Отец что-то сказал про охоту, но мама перебила:
— А вдруг у вас язва откроется? Вам же нельзя нервничать.
— А я и не нервничаю, — засмеялся Сергей. — Я успеваю жить. Пока есть возможность.
На кухне загремели ложками — мама, видно, подавала чай. Светка зевнула и отвернулась к стене. Я осталась лежать с открытыми глазами, слушая, как за тонкой стеной решаются чужие судьбы.
— Я вот думаю, — сказал Сергей, понизив голос, но всё равно слышно было, — может, и вам помочь? Откроете своё дело. Магазин, например. У вас опыт, Надежда Васильевна, вы ж до детского сада бухгалтером работали.
Мама долго молчала. Потом ответила:
— Не знаю. Боюсь.
— Чего бояться? — спросил папа, и в его голосе я услышала неожиданную злость. — Другие не боятся, а мы будем?
— Непривычно это всё, — тихо сказала мама.
Снова замолчали. Я представила, как они сидят за столом: папа напряжённый, красный, мама бледная, Сергей — спокойный, чуть откинувшись на стуле. Чужие люди. Чужие разговоры.
— Ладно, — Сергей хлопнул ладонью по столу. — Не будем о грустном. Давайте лучше о хорошем. Лето, тепло. Дети пусть дружат.
— Да, детям спокойней в деревне, — сказала мама. — Коля вот на всё лето приехал. Тоже городской.
— Ага, видел уже, — кивнул Сергей. — Хороший парень, толковый. Тоже, наверное, будет своё дело открывать, когда вырастет?
— Может, — ответил папа. — А может, и нет. Сейчас никто ничего не знает.
Я закрыла глаза. В голове перемешалось: новый русский, кооператив, социализм умер, боюсь. Чувствовала я одно — тревогу. Будто где-то далеко гремит гром, а ты не знаешь, будет ли дождь или пронесёт.
Светка уже спала, посапывая в подушку. Я села, подтянула колени к подбородку и посмотрела в окно. Там, за сиренью, чернело небо, и звёзды в нём горели ярко-ярко. Странно: звёзды всегда одинаковые, а жизнь меняется. И никто не знает, что будет завтра.
Из кухни донеслось: «А давайте споём?» — это папа. Кто-то засмеялся, зашуршали стульями. Потом раздался голос мамы — тихая, грустная песня про рябину, которую я слышала сто раз.
Я легла, укрылась с головой, чтобы не слышать. Не потому, что песня была плохая. А потому что под неё хотелось плакать. От чего — сама не знала.
Просто завтра наступит новый день. А впереди — целое лето, полное чужих людей, чужих разговоров и надежды, которую так трудно удержать в руках, как звёзды, что горели за окном.
Это 3 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь