Пустырь за клубом был местом, где вечно пахло полынью и коровьими лепёшками, а трава росла такая высокая, что в ней можно было спрятать годовалого ребёнка. Мы шли на речку, но Светка, вечно глазеющая по сторонам, вдруг замерла и дёрнула меня за рукав.
— Оль, смотри! — прошептала она, вытягивая шею.
Я проследила за её взглядом. Посреди пустыря, на примятой площадке, какой-то мужик вытворял с мячом такое, от чего у меня самой рот приоткрылся. Он не просто пинал его — он жонглировал. Мяч летал между его ног, поднимался на колени, перекатывался на грудь, замирал на плече, а потом мужик вытянул шею и мяч послушно лёг на его лоб.
— Это что за цирк? — Коля прищурился, поправляя кепку.
— Это Марадона. Он странный, с ним никто не общается.
— Какой же он Марадона? — хмыкнул Коля. — Ну, мужик с мячом. В Тюмени во дворах такие каждый день играют.
Мужик, будто услышав его слова, вдруг подбросил мяч головой вверх, развернулся спиной, подставил пятку, и мяч, описав дугу, перелетел на другую ногу. Потом мужик подкинул его коленом, поймал на затылок, наклонился — и мяч скатился по спине, упал на землю и послушно отскочил ему в руки.
— Ничего себе, — выдохнул Коля, и его скептицизм будто ветром сдуло.
Я усмехнулась. Вот так всегда: городские думают, что в деревне ничего интересного нет, пока не увидят.
Мужик заметил нас, улыбнулся и помахал рукой.
— Эй, молодёжь! Подходите, не бойтесь!
Мы подошли ближе. Мужик оказался не старым, но и не молодым — так, за сорок, наверное. Лицо обветренное, морщины глубокие, но глаза — живые, с хитринкой. Волосы длинные, с проседью, стянуты в хвост на затылке. Одет был просто: спортивные штаны, кеды, старая футболка с надписью, которую я не разобрала.
— Здорово, — сказал он, протягивая руку Коле. — Виктор. А для всех — Марадона.
— Марадона? — переспросил Коля, пожимая ладонь. — Как тот, из Аргентины?
— Ага, — мужик довольно усмехнулся. — Только тот в футбол играл, а я и футбол, и на аккордеоне, и байки травить умею.
— Аккордеон? — Светка оживилась. — Вы играете?
— А то, — Марадона подмигнул ей. — Я в молодости в Москве работал, в Измайловском парке. Культуру нёс в массы. Играл, пел, людей веселил. А потом водка проклятущая сбила с пути. Но это дело прошлое, — он махнул рукой. — Сейчас я здесь, в Суерке, «почетный пенсионер».
— Это вы здорово придумали с финтами, — Коля уже оттаял. — Я в городе такого не видел. Даже во дворе.
— А ты в городе и не увидишь, — Марадона опустил мяч на землю, придавил ногой. — В городе люди спешат. Им некогда на мяч смотреть, у них дела поважнее. А в деревне — время есть. И на футбол посмотреть, и байку послушать, и просто так поговорить.
— А вы рассказывать умеете? — спросила Светка, присаживаясь на корточки.
— Ой, умею, — он засмеялся, и смех у него был такой заразительный, что я тоже заулыбалась. — Хотите, приходите ко мне в гости. Я вам и байку расскажу, и на аккордеоне сыграю, и кошку свою покажу.
— Кошку? — Коля поднял бровь. — А что в ней особенного?
— А вы придёте — увидите, — Марадона загадочно прищурился. — Она у меня учёная. И умнее иных людей.
— А где вы живёте? — спросила я.
— За клубом, третий дом от поворота. Приходите сегодня вечером, чайку попьём.
— Придём, — пообещала я, хотя Коля настороженно покосился в мою сторону.
— Не бойся, парень, — Марадона хлопнул его по плечу. — Я не кусаюсь. И детей люблю. У меня своих нет, так хоть на чужих порадуюсь.
— Спасибо, — Коля слегка расслабился. — Мы придём.
— Вот и ладно, — Марадона подкинул мяч и снова начал жонглировать — легко, будто не замечая наших взглядов.
Мы постояли ещё немного, глядя, как мяч кружится вокруг него, как послушно прыгает с ноги на ногу, замирает на плече, перекатывается по спине. Потом я дёрнула Светку за рукав, и мы пошли дальше, к реке.
— Классный мужик, — сказал Коля, когда мы отошли подальше.
— Сам же говорил, в городе полно таких, — съязвила я.
— Нет, — Коля покачал головой. — Такие — только здесь.
Я не спросила, что он имел в виду. И так поняла: он о том, что у каждого места есть свои чудики, свои герои, свои легенды. И Марадона — одна из них. Как наш сосед дед Фёдор с гусями. Как баба Фёкла, которая молится и не видит солнца. Как все они — странные, смешные, неудобные, но такие родные.
— Пойдем к нему сегодня? — спросила Светка, догоняя меня.
— Пойдем, — кивнула я. — Обязательно.
Потому что отказываться от такого приглашения было бы просто глупо. И потому что мне самой жутко захотелось узнать, что за кошка у Марадоны и какие такие байки он рассказывает. И ещё — послушать, как звучит аккордеон в деревенском доме. Тоже наверняка по-особенному.
***
Марадона шёл впереди, широко размахивая руками, и показывал дорогу. Мы брели за ним по улице Мира, которая в этот час дремала под полуденным солнцем. Заборы покосились, калитки приоткрыты, в палисадниках цвели пионы — лиловые, белые, розовые. Где-то лаяла собака, где-то кричал петух, а из открытого окна доносилось радио — кто-то слушал новости про очередные очереди и талоны.
— А вы давно в Суерке? — спросил Коля, обходя лужу, которая, казалось, высохла ещё вчера, но по старой памяти продолжала блестеть на солнце.
— Да уж лет десять, — Марадона пнул камешек, и тот покатился по пыльной дороге. — Приехал — и застрял. Хорошее место, тихое. В Москве такой тишины днём с огнём не сыщешь.
— А вам не скучно? — спросила Светка. — В деревне же развлечений никаких.
— А какие мне развлечения? — он усмехнулся. — Мне бы баня, удочка да мяч. А больше ничего и не надо.
Он рассказывал о Москве — о парках, где играют оркестры, о стадионах, где собираются тысячи людей, о друзьях, с которыми он когда-то выступал. Я слушала и представляла огромный город, которого никогда не видела. Высотные дома, метро, толпы на улицах. И нашего Марадону — молодого, без седины, в модном пиджаке, с аккордеоном в руках. Странно было думать, что этот мужик в кедах и старой футболке когда-то был звездой.
— А почему вы уехали? — спросил Коля, и я поняла, что он думает о том же.
— Почему, почему... — Марадона вздохнул. — Жизнь сложная штука. Наделал ошибок, потерял друзей, работу. А потом как-то всё покатилось. Очнулся — а я уже здесь.
Он замолчал, и мы не стали расспрашивать дальше.
Дом Марадоны оказался в самом конце улицы, за высокими старыми тополями. Покосившийся, с резными наличниками, которые когда-то были зелёными, а теперь облупились и потрескались. Крыша кое-где поросла мхом, крыльцо скрипело под ногами.
— Не дворец, но жить можно, — Марадона открыл калитку, и мы вошли во двор.
Огородик был маленьким, запущенным. Несколько грядок с луком и укропом, куст смородины, старая яблоня. Ни коровы, ни кур, ни сарая — только банька на задворках, тоже покосившаяся, но, судя по запаху дыма, топленая недавно.
В доме пахло старым деревом, табаком и ещё чем-то сладковатым, неуловимым. В первой комнате — просторной, с низким потолком — стояла русская печь, выбеленная известкой. На полках — книги, старые журналы, какие-то коробочки. Посередине — стол, накрытый клеёнкой, на стульях — лоскутные подушки.
А на почётном месте, на покрывале ручной работы, лежал аккордеон. Перламутровый, блестящий, с клавишами, которые отливали золотом. Он выглядел здесь как король в нищей избушке.
— Это он, — сказал Марадона, заметив мой взгляд. — Моя гордость.
— Красивый, — выдохнула я.
— Ещё бы, — он погладил аккордеон рукой, бережно, как ребёнка. — Я с ним по всей стране ездил. И сейчас иногда беру в руки — и душу отпускает.
На пороге комнаты появилась кошка. Маленькая, трёхшёрстная, с умными жёлтыми глазами. Она посмотрела на нас, не спеша, обошла гостей по кругу и села у ног хозяина.
— А вот и моя помощница, — Марадона наклонился и почесал её за ухом. — Машка, поздоровайся.
Кошка мяукнула, и мне показалось, что она и правда сказала «здравствуйте».
— Обычная кошка, — заметил Коля. — Что в ней особенного?
— А ты погодь, — усмехнулся Марадона. — Машка, подай тапки.
Кошка, не торопясь, встала, скрылась в другой комнате и через минуту вышла, неся в зубах старый, стоптанный тапок. Положила его у ног хозяина, потом скрылась и принесла второй.
— Вот это да! — Светка захлопала в ладоши.
Коля стоял с открытым ртом. Я смотрела на кошку, которая важно уселась на табуретку и принялась умываться лапой.
— Ты видела? — спросил Коля, поворачиваясь ко мне.
— Видела. Как у Куклачева — кивнула я.
— Она у меня умная, — сказал Марадона, надевая тапки. — Только разговаривать не выучил. А так — любую команду понимает. Хочешь, ещё покажу?
— Конечно! — закричали мы хором.
— Машка, ко мне! — скомандовал он. — Дай лапу!
Кошка слезла с табуретки, подошла к хозяину и протянула ему переднюю лапу. Тот торжественно пожал её.
— Апорт! — бросил Марадона смятый носовой платок в угол комнаты.
Машка сбегала за ним, принесла обратно в зубах и положила у ног.
— Гениально, — выдохнул Коля. — Вы её дрессировали?
— Никакой дрессировки, — Марадона погладил кошку по голове. — Она сама такая. Я её нашёл на улице, маленькую, замёрзшую. Выходил, вылечил. Вот она и платит добром за добро.
— А погладить можно? — спросила Светка.
— Можно, — разрешил Марадона. — Только осторожно. Она чужих не любит, но если я разрешил — не тронет.
Светка протянула руку, Машка понюхала её и благосклонно подставила голову.
— Какая хорошая, — прошептала сестра.
— А что она ещё умеет? — спросила я.
— Много чего, — Марадона загадочно улыбнулся. — Но это уже в следующий раз. Садитесь, чайку попьём. Расскажете мне о себе, а я вам — о жизни.
Мы сели за стол, и Машка тут же запрыгнула на лавку, устроившись у ног хозяина. И я подумала, что, наверное, счастье — оно не в деньгах и не в городе. А вот в таком — покосившемся доме, в старой кошке, в аккордеоне, который помнит лучшие времена, и в людях, которые готовы поделиться теплом. Даже с незнакомцами. Даже с теми, кто зашёл на огонёк случайно, а останется, кажется, надолго.
Марадона подошёл к аккордеону, провёл рукой по перламутровым клавишам, и инструмент тихонько вздохнул, будто просыпаясь после долгого сна.
— Ну что, — он обернулся к нам, — хотите послушать, что в городе сейчас играют?
— А вы что, и современное умеете? — удивился Коля.
— А то, — усмехнулся Марадона. — Я ж не мамонт. Я в курсе новой музыки.
Он сел на табурет, поправил ремни, прижал аккордеон к груди. Пальцы его — узловатые, с жёлтыми от табака ногтями — пробежали по клавишам, и из мехов полилась знакомая, зажигательная мелодия. Ламбада. Та, что в этом году крутили на всех дискотеках, от которых у взрослых болела голова, а у нас — ноги.
— Ой, я знаю! — закричала Светка и тут же начала дрыгаться, изображая что-то среднее между индейским танцем и школьной зарядкой.
Я засмеялась. Коля тоже не удержался — улыбнулся, глядя на мою сестру. А Марадона играл, и его пальцы всё ускорялись, перебирая клавиши так быстро, что я не успевала следить. Аккордеон стонал, звенел, дышал — как живой.
— Ну, девчонки, чего встали? — крикнул он поверх музыки. — Танцуйте!
Я не умела танцевать ламбаду. Мы в Суерке вообще ничего не умели танцевать, кроме медляков под «Ласковый май» и «белого танца», где девочки приглашают мальчиков, а потом все стоят как истуканы и переминаются с ноги на ногу. Но тут, под этот зажигательный ритм, ноги сами пошли в пляс.
Я схватила Светку за руки, и мы закружились по комнате, натыкаясь на табуретки и хохоча. Коля остался стоять у стены, но я видела, как его нога отбивает такт.
— Коля, давай с нами! — крикнула я.
— Я не умею, — отмахнулся он.
— А мы тебя научим! — Светка подбежала к нему и потащила в центр комнаты.
Мы плясали втроём: я и Светка — как умели, Коля — ещё хуже. Он смущался, наступал мне на ноги, путал движения, но глаза его смеялись.
— Вот это по-нашему! — Марадона перешёл на какой-то новый аккорд, и мелодия зазвучала ещё быстрее.
Комната кружилась вместе с нами. Со стен на нас смотрели старые фотографии — чёрно-белые, с людьми в одежде прошлых лет. Обстановка в доме была старая потрёпанная. Пахло в доме пирогами? Нет, скорее сухарями и мятой. И ещё — старым деревом, пылью, уютом.
Машка, напуганная нашим галдежом, спряталась под стол, но любопытство победило. Через минуту она высунула мордочку, потом вылезла и села у ног хозяина, наблюдая за нами с таким видом, будто мы — самые глупые люди на свете.
— Испугалась? — спросил её Марадона между аккордами.
Кошка моргнула и отвернулась.
— Смотри-ка, обиделась, — засмеялся он.
Музыка кончилась так же внезапно, как началась. Мы остановились, тяжело дыша, красные, потные, счастливые. Светка тут же плюхнулась на лавку, скинула сандалии.
— Ещё! — потребовала она.
— Передохнуть надо, — Марадона опустил аккордеон на колени и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Не в том возрасте, чтобы без остановки джазовать.
— А можно я попробую? — спросил Коля, глядя на инструмент.
— А ты умеешь?
— Немного. У нас в школе был кружок.
Марадона встал, уступил место. Коля сел, прижал аккордеон к груди, провёл пальцами по клавишам — неуверенно, будто боясь сделать больно. Потом нажал несколько кнопок, и меха запели — негромко, грустно, не в такт.
— Так-так, — Марадона подошёл сзади, поправил ему руки. — Пальцы расслабь. Не дави, а гладь. Аккордеон — он как женщина, с ним ласково надо.
Коля покраснел от этих слов, но попробовал снова. Получилось лучше, но всё равно далеко до Марадоны.
— Ничего, — утешил его тот. — Научишься. Главное — желание.
Я смотрела на них — на Колю, который сидел с аккордеоном, на Марадону, который что-то объяснял про басы и регистры, и вдруг поняла, что это лето, кажется, будет не таким, как прошлое. Не просто игры, не просто поиски кладов, а что-то другое. Взрослое? Или почти взрослое.
— Оль, — позвала Светка, дёргая меня за рукав. — А мы еще сюда придём?
— Если пригласят, — пообещала я.
Марадона услышал и обернулся.
— Приходите, когда хотите, — сказал он. — Я всегда рад. И Машка тоже.
Кошка, будто подтверждая его слова, тихонько мявкнула.
Мы вышли на улицу, когда солнце уже клонилось к закату. Воздух был прозрачным и тихим, только вдали лаяла собака да скрипела калитка у соседей.
— Хороший мужик, — сказал Коля, когда мы отошли подальше.
— Да, — кивнула я.
Мы шли рядом, почти касаясь плечами. Внутри у меня всё пело — не громко, а так, чуть слышно, будто тот самый аккордеон, оставшийся в покосившемся доме, продолжал играть для нас одних.
Это 4 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь