Рассказ. Глава 2.
Григорий пришёл на следующий день, как обещал.
Принёс с собой рубанок — якобы поправить дверь, которая давно не закрывалась.
Дарья встретила его на пороге, в том самом застиранном платье, и вдруг смутилась — впервые за много лет. Словно девка на выданье.
— Проходи, — сказала она, отводя глаза. — Чаю налью.
Григорий разулся, прошёл в горницу, огляделся.
Изба была бедной, но чистой — Дарья отскребла полы, выбелила печь, на окна повесила ситцевые занавески, которые выменяла у Марфы на мешок картошки.
В углу висела лампада перед старой иконой — единственное, что осталось от матери.
— Хорошо у тебя, — сказал Григорий. — Спокойно.
— Спокойно, — согласилась Дарья. — Пусто только.
Он сел к столу, развернул тряпицу с гостинцем — кусок сала, три яйца, горсть сушёной малины.
Дарья хотела отказаться, но он положил руку ей на плечо — легонько, едва касаясь:
— Бери. Я один, мне много не надо.
Рука у него была тёплая, шершавая, пахло хвоей и махоркой.
Дарья не отдёрнула плечо. Стояла, боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это тепло.
— Ладно, — выдохнула она. — Спасибо.
Так и началось их странное, неловкое соседство.
Григорий приходил почти каждый вечер — сперва под предлогом починить что-нибудь: дверь, стол, забор. Потом уже без предлога — просто сесть у печи, помолчать, послушать, как потрескивают дрова. Дарья варила щи, пекла лепёшки из чёрной муки, доставала из погреба солёные рыжики.
Ей было непривычно — делить с кем-то ужин, слышать чужое дыхание в своей избе.
Как- то, в ноябре, когда снег лёг по-настоящему и деревню занесло по крыши, Григорий остался до темноты.
Чинил тракторный вентиль — запчасти так и не пришли, но он пытался собрать что-то из старых шестерёнок.
Дарья сидела рядом, подавала инструменты. Потом они пили чай с брусникой, и вдруг он спросил:
— Даш, а замуж не хочешь?
Она поперхнулась, закашлялась. Он смутился, засопел, уставился в кружку.
— Ты это брось, — сказала Дарья, вытирая губы.
— Кому я нужна.
— Мне, — тихо ответил Григорий. — Я ведь тоже... один. Жена померла от чахотки семь лет назад.
Сын в городе, пишет раз в год. А мне что тут лес, сторожка, и никого. А ты... — он вздохнул. — Ты как огонь. Неяркий, но греет.
Дарья не знала, что сказать.
У неё в груди что-то заныло — не больно, а сладко, как в молодости. Но она боялась. Боялась, что привыкнет, привяжется, а потом он уйдёт, как сын, как муж.
Боялась, что разучилась любить и её любовь будет уродливой, неумелой, как руки после долгого безделья.
— Гриша, — сказала она. — Дай мне подумать.
Он кивнул, надел полушубок и ушёл в метель. Дарья долго стояла у окна, глядя, как его фигура тает в белой мути.
И впервые за долгое время в груди было не пусто. Там тлел маленький уголёк — надежда.
Но зима, как назло, выдалась тяжёлой. В декабре пришла весть из района: тракторы перегоняют на лесозаготовки — выполнение плана любой ценой. Дарья, хотя её «Фордзон» ещё не починили, подрядилась помогать в гараже: чинить, промывать свечи, регулировать клапаны. Работала от темна до темна, возвращалась домой полуживая, падала на лавку и засыпала не раздеваясь.
Григорий не мешал. Приходил, молча ставил на стол ужин, топил печь, поправлял одеяло.
Она просыпалась — его уже нет. Только кружка с остывшим чаем и тёплый след на подушке.
— Жених ходит, — шептала Марфа, когда Дарья попадалась ей навстречу.
— А ты что ж?
— Не до того, — отмахивалась Дарья. — Война на носу.
— Какая война? — пугалась Марфа. — Ты что, сдурела?
— В газетах пишут. Немец шумит. Да и так чуется — не к добру всё.
Дарья и сама не знала, почему ей так казалось. Может, от лесного ветра, который выл в трубе по-особенному, тревожно.
Может, от того, что Григорий, обычно молчаливый, однажды сказал: «Копают землю на западе. Танки делают. Не к хлебу это».
Они сидели тогда в сторожке, пили настойку из трав, и впервые Дарья позволила себе положить голову ему на плечо. Он обнял её — осторожно, будто стеклянную.
— Боюсь, — прошептала Дарья. — Всех боюсь. Привыкну — и потеряю.
— Не потеряешь, — ответил Григорий.
— Я крепкий.
— И я крепкая, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Мы с тобой два камня. Никому не нужные.
— Друг другу нужные, — поправил он.
В январе Дарья поставила подпись под заявлением в сельсовет.
Не как официальное замужество — не до того было, да и к чему бумажка, когда сердце уже прописалось. Просто записали их сожительством, как тогда называли.
Григорий перенёс к ней свой нехитрый скарб: ружьё, два топора, сундук с бельём и кота Ваську — рыжего облезлого проходимца, который сразу же залез на печь и объявил себя хозяином.
Теперь Дарья просыпалась не одна. Сначала щекой чувствовала тёплую ямку на подушке — там, где спал Григорий. Потом слышала, как он гремит в сенях, таскает дрова, разжигает печь. Кот мурлыкал в ногах. За окном скрипел снег.
— Живём, — удивлялась она своему отражению в мутном стекле. — Живём, Дашка.
Весной дали запчасти. Дарья собрала свой трактор за три дня — Григорий подавал, подкручивал, но делал всё, что она скажет.
Он не лез в механику, уважал её умение. Потом, когда мотор заревел, оба стояли во дворе, чумазые, счастливые, и смеялись как дети.
— Гляди, — сказал Григорий, показывая на поле, где ещё лежал серый, оседающий снег. — Как сойдёт — и в бой. С планом, Дашенька.
Она кивнула, вытерла руки ветошью и вдруг спросила:
— А ты бы меня на войну отпустил?
— Какую войну?
— Ну, если призовут. Если тракторы нужны будут.
Григорий помрачнел, вынул изо рта самокрутку.
— Не это, давай не каркай, — сказал он жёстко. — Поживём ещё.
Но они оба знали — где-то там, на западе, гремят сапоги.
По радио передавали сводки из Испании, из Китая. В газетах всё чаще появлялась фамилия одного человека — сначала мелко, потом крупнее, а потом уже на всю полосу.
Дарья отгоняла тревогу работой. В апреле она вспахала первый клин, и земля легла ровно, как полотно. На том самом поле, где когда-то её обзывали и смеялись, теперь мужики снимали шапки.
— Чугунова ведёт, — говорили они. — Железная баба. Не подведёт.
А она сидела на тракторе, и в ушах шумел ветер, и где-то далеко, за горизонтом, ещё не родилась беда, которая всё перевернёт. Но это будет позже. А пока — весна. Сорок второй год её жизни. В избе тепло, в сенях пахнет свежим хлебом, а на крыльце ждёт Григорий с двумя кружками — себе и ей.
— Заходи, — говорит она, снимая рукавицы. — Заходи, Гриша. Наше ещё не кончилось.
Он улыбается, заходит, и дверь за ним закрывается — медленно, со скрипом, но уже не так жалобно, как раньше.
****
Двадцать третьего июня 1941 года Дарья пришла в военкомат райцентра Вязовка. Здание — бывшая купеческая лавка — было забито народом с утра.
Мужики, парни, даже старики с палками. Женщин почти не было. Дарья стояла в очереди среди потных спин, махорочного дыма, тяжёлых вздохов. Жара стояла невыносимая.
Через три часа она вошла в кабинет. За столом сидел капитан с нашивками — уставший, красноглазый, с кругами под глазами. Секретарша — худая деваха в гимнастёрке — листала списки.
— Фамилия? — не глядя, спросил капитан.
— Чугунова Дарья Васильевна, 1899 года рождения.
Капитан поднял глаза. Уставился на неё: седые волосы, морщины, руки в мозолях, телогрейка латаная.
— Ты это… — он помолчал. — Ты в какую очередь встала? Женщин записывают в сандружины, через другой вход.
— Я не в сандружину, — твёрдо сказала Дарья.
— Я танкистом хочу.
Капитан поперхнулся. Секретарша прыснула.
— Ты, тётка, в своём уме? — капитан встал, заходил по кабинету. — Тебе сорок два года.
Какое танкистом? У нас вон пацаны восемнадцатилетние в очереди стоят.
— Пацаны трактор не водили, — сказала Дарья и выложила на стол все бумаги, которые собрала заранее: справку из МТС, удостоверение тракториста, характеристику от директора, грамоту. — Два года за рычагами. Фордзон, СХТЗ — любую машину веду. Двигатель разбираю и собираю с закрытыми глазами.
Капитан пролистал бумаги. Потёр подбородок. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, но он тут же погасил его.
— Хорошо, — сказал он. — Молодец, баба. Но не положено. Женщины в танковые войска не призываются. Есть приказ.
— Покажите приказ, — спокойно сказала Дарья.
Капитан опешил. Секретарша перестала писать.
— Что?
— Покажите, — повторила Дарья. — Где написано, что женщина не может быть механиком-водителем?
Я не стрелять прошусь. Я гусеницы перекидывать. Это работа. У меня руки есть. А вы говорите — не положено.
Капитан покраснел. Схватил со стола её бумаги, сунул обратно.
— Иди отсюда, Чугунова. Не для баб война. Твое дело — госпитали да копай окопы.
Всё. Следующий!
Дарья забрала бумаги, положила в сумку. Встала. Посмотрела на капитана долгим, тяжёлым взглядом. Тот не выдержал, отвёл глаза.
— Приду ещё, — сказала она. — Не отстану.
Вышла. На крыльце прислонилась к перилам. В груди кипело — не обида, а глухое, звериное упрямство. Она не умела проигрывать. Научилась за эти два года.
Через неделю она вернулась. В военкомате уже был другой капитан — этот оказался помоложе, с усиками, ленивый.
— Я вам уже сказали, — зевнул он, даже не глядя в её сторону. — Женщинам не положено.
— Положено или нет — я не знаю, — Дарья положила на стол новую бумагу — выписку из газеты «Правда», где рассказывалось о женщинах-трактористках, ставших добровольцами.
— Тут написано — «Сестры, жёны, матери, вставайте в ряды защитников».
Я мать. Я встаю.
— Ваш сын уже воюет? — спросил капитан с усмешкой.
Дарья замерла. Впервые за долгое время боль кольнула под дых — остро, предательски.
— Не знаю, — сказала она глухо. — Может, воюет. Может, нет. Я не за ним иду. Я за себя.
Капитан вдруг посерьёзнел. Посмотрел на её руки — страшные, трудяжные, в трещинах, с ногтями в траурной кайме. Помолчал.
— Чугунова, я тебя понимаю. Но не могу. Военкомат — не богадельня. Нам бойцы нужны, а не… — он запнулся, не договорил.
— А не бабы? — закончила за него Дарья. — Ладно. Я не уйду. Я завтра приду.
— Придёшь — вызову милицию.
— Вызывайте. Я всё равно приду.
Она ушла. На следующий день пришла опять. Её не пустили — дежурил новый красноармеец у дверей, молодой, с винтовкой.
— Не велено, тётка, — сказал он, краснея. — Идите себе.
Дарья села на лавку у крыльца. Достала краюху хлеба, перекусила. Просидела до вечера. Красноармеец ходил туда-сюда, косился на неё, но прогнать не решался.
На закате вышел тот самый капитан с усиками. Увидел Дарью, вздохнул.
— Ты чего добиваешься? — устало спросил он.
— Геройства? Орденов?
— Я своего добиваюсь, — ответила Дарья. — Вы, товарищ капитан, мужик. Вас не надо уговаривать. Вас взяли сразу, потому что вы — мужчина.
А я всю жизнь доказываю, что я что-то стою. Сначала трактор доказывала. Теперь танк. Пустите — докажу.
Капитан отвернулся, закурил. Долго молчал.
— Иди домой, Чугунова. Завтра в восемь утра — приходи. Поговорим с комиссаром.
****
Комиссар оказался человеком суровым — в очках, с залысинами, с голосом, как наждак. Выслушал капитана, посмотрел на Дарью поверх стёкол.
— Значит, трактористка?
— Два года, товарищ батальонный комиссар.
— А до того?
— До того — никто. — Дарья не стала врать. — До того — потерянная баба. Ждала сына, который бросил. Хотела повеситься.
Не вышло. Трактор спас.
Комиссар снял очки, протёр их. Посмотрел на неё долгим, пристальным взглядом — таким, каким смотрят на вещь, которую ещё не решили, брать или нет.
— И ты хочешь на танк? — спросил он. — А ты понимаешь, что такое танк? Это не трактор.
Там прилетит — и нет человека. Там гореть можно заживо. Там ноги отрывает.
Ты видела мясо?
— Не видела, — ответила Дарья. — Но я ничего уже не боюсь. Я в тридцать седьмом году всё перебоялась. Дальше смерти страшнее нет ничего. А смерти я не боюсь.
Один раз уже пыталась умереть — не вышло. Значит, не судьба. Значит, надо жить.
И воевать — надо.
Комиссар крякнул. Повернулся к капитану:
— У неё есть документы о профпригодности?
— Тракторист, второй класс. — капитан пожал плечами. — Но она же баба…
— Баба или не баба — я вижу, — комиссар усмехнулся. — Эта баба любой взвод танкистов за пояс заткнёт.
Смотри, какая у неё хватка. — Он кивнул на её сжатые кулаки. — Слушай, Чугунова. Я не могу тебя взять в действующую армию напрямую.
Нет такого закона. Но могу дать направление на курсы — запасные, при учебном танковом полку. Пройдёшь — тогда видно будет.
— А что за курсы? — спросила Дарья.
— Три месяца. Челябинск. Механиков-водителей. Согласна?
— Согласна, — выдохнула она.
Комиссар выписал бумагу, поставил печать, подпись. Протянул.
— Смотри, Чугунова. Если сломаешься — пеняй на себя. Денег тебе на дорогу не дадим, это не санаторий.
Сама доберёшься.
— Доберусь, — Дарья взяла бумагу дрожащими пальцами. Спрятала за пазуху. — Спасибо, товарищ батальонный комиссар.
— Не благодари. Ты нас благодарить будешь, когда три раза подбитая из танка вылезешь. А не вылезешь — нас помянешь. Ступай.
Вернувшись в Ключи, Дарья застала Григория на крыльце. Он ждал её — хмурый, небритый, с ружьём в руке.
— Ну что? Взяли?
— Взяли, — сказала она. — На курсы. В Челябинск.
Григорий встал. Взял её за плечи, заглянул в глаза.
— Ты серьёзно? Дашка, ты пойми — там же война. Ты же не вернёшься.
Я тебя больше не увижу.
— Увидишь, — сказала она. — Я живучая. Я как кошка.
— Дашка, — голос его дрогнул. — Я прошу тебя. Останься. Без тебя мне в этом лесу… пусто.
Я привык. Я люблю тебя, дуру старую. Останься.
Дарья закрыла глаза. В груди разрывалось что-то — тёплое, человеческое, то, что она похоронила двадцать лет назад. Сердце кричало: останься. Но голова — железная, выкованная годами одиночества — сказала:
— Не могу, Гриша. Там наши гибнут. А я умею дело делать. Как я на печи буду сидеть, когда в газетах пишут, что дети горят в танках? У меня сын, может, тоже там. Я должна.
— Сын тебя бросил, — тихо сказал Григорий. — А я нет.
— Знаю, — Дарья коснулась его щеки. — И за это спасибо. Но я всё равно поеду. Так надо.
Он не стал больше уговаривать. Только обнял — так, что затрещали кости. И прошептал в макушку:
— Вернись. Слышишь, железная баба? Вернись, или я тебя из-под земли достану.
— Вернусь, — ответила она. — Куда я денусь.
*****
На вокзал в Вязовке она пришла с одним вещмешком.
В мешке — смена белья, краюха хлеба, кружка, ложка, и синяя рубаха сына — на счастье. Григорий стоял на перроне, не уходил до самого отправления. Поезд тронулся.
Дарья высунулась из тамбура, махнула рукой. Григорий махнул в ответ — и остался стоять, маленький, в своём картузе, пока дым не скрыл его.
В вагоне было тесно — ехали призывники, парни, многие моложе её сына. Смотрели на неё с недоумением: «Тётя, вы куда?» Она отвечала: «На войну».
Кто-то усмехался, кто-то недоверчиво качал головой. Дарья не обращала внимания. Доставала книжку по устройству Т-34, читала, шевелила губами, запоминала каждую схему.
В Челябинске, на курсах, её встретили без восторга. Инструктор — старшина с нашивками за ранения — сказал, оглядев её с ног до головы:
— Мать, ты ошиблась. Женские курсы — в соседнем корпусе. Санинструкторов.
— Я не ошиблась, — Дарья сунула ему под нос направление.
— Читайте. Механик-водитель.
Старшина почесал затылок, прочёл, выматерился.
— Чёрт знает что... Ладно. Попробуем. Но учти, мать: я никого не жалею. Ты либо тянешь программу, либо валишь в свои санбаты.
Поняла?
— Поняла, — сказала Дарья.
****
Первые дни были адом. Подъём в пять утра, пробежка по снегу (сентябрь на Урале — уже зима), занятия в холодных классах, практика в неотапливаемом боксе, где стояли списанные БТ-7.
Дарья налегала на всё: изучала ходовую, коробку передач, систему питания двигателя. Её пальцы, грубые от тракторной работы, быстро привыкали к гаечным ключам, к свечам зажигания, к маслёнкам.
Но главная проблема была не в учёбе — а в людях.
Курсанты, молодые парни, смотрели на неё как на помеху.
Шутили про бабку, про «красную шапочку», про то, что место ей на кухне. Дарья молчала — сцепив зубы. В казарме ей дали отдельный уголок — старшина пожалел, понимал, что сорокалетняя баба среди парней — это не дело.
Но всё равно каждый день приходилось слышать за спиной: «Старая, на побывку бы съездила, внуков нянчить».
Она терпела до тех пор, пока на занятии по вождению кто-то не бросил в неё грязной тряпкой.
Дарья медленно повернулась. Рябой курсант по кличке Гнус (за длинный нос) ухмылялся.
— Бабка, ты не обижайся. Ну куда тебе за рычаги? У тебя силёнок нет. Ты ж вон какая дохлая.
Дарья подошла к нему. Спокойно, не спеша. Посмотрела в глаза. Потом сказала:
— Слабо на время — полигон? Кто быстрее круг, тот и прав. Проигравший — стирает портянки победителю месяц.
Идёт?
Гнус заржал. Остальные поддержали.
Азарт — дело молодое.
На полигоне собрались почти все. Инструктор, зная характер Дарьи, дал добро — выпустил их на двух одинаковых БТ-7. Гнус плюхнулся в танк, хлопнул люком. Дарья села, привычно провела пальцами по приборам, включила зажигание. Мотор взревел.
Она прошла круг с трассой «змейка», овраг, подъём и противотанковый ров за три минуты ровно. Гнус — на сорок секунд дольше, да ещё и заглох при повороте.
Когда оба вылезли, стояла тишина. Гнус сплюнул. Инструктор усмехнулся и сказал:
— Ну что, Гнус, готовь портянки. Чугунова — молодец.
Дарья вытерла руки ветошью, глянула на парней.
— Ещё вопросы есть? — спросила она.
Вопросов не было.
С того дня её перестали травить. Не то чтобы полюбили — но приняли как равную. И когда в декабре на курсах объявили первый выпуск (ускоренный, по военному времени), Дарья сдала экзамены на «отлично» и получила назначение — механиком-водителем в 12-й гвардейский танковый полк.
На вокзале, перед отправкой на фронт, к ней подошёл тот самый старшина-инструктор. Помолчал, потом протянул кисет с махоркой.
— Возьми, Чугунова. Ты, это… того. Кремень. Я таких не видел. Держись там.
— Держусь, — ответила Дарья. — Спасибо за науку.
Поезд тронулся. Она стояла у окна, смотрела на уходящий Челябинск, на снежные равнины.
В кармане лежало письмо от Григория — последнее, какое успела получить перед отправкой: «Береги себя, железная моя. Я тебя люблю». Она не ответила — не успела. Но про себя прошептала:
— И я тебя. Вернусь. Обещаю.
Знала одно: она добилась. Её не брали, она пробила стену лбом. И теперь она ехала туда, где её не ждали, где боялись, где презирали баб на войне. Но она шла. Сама. Своей дорогой.
Сорок два года — не возраст. Особенно когда за спиной — двадцать лет одиночества, брошенный сын, пустая изба и трактор, который научил её быть железной.
Поезд грохотал колёсами, унося её на запад. В тамбуре кто-то запел — «Священная война». Дарья подхватила. Голос у неё был хриплый, надорванный, но сильный.
«Вставай, страна огромная...»
Вставала. И она вместе с ней.
Продолжение следует.
Глава 3