Рассказ. Глава 3.
Их экипаж — «тридцатьчетвёрка» с бортовым номером 237 — попал под Сталинград в конце августа сорок второго.
Командиром был младший лейтенант Коля Саенко — двадцать три года, хрупкий, с детским ещё лицом, но уже с орденом Красной Звезды за летние бои под Воронежем. Заряжающий — Ваня Ложкин, девятнадцать лет, из-под Пскова, рыжий, веснушчатый, не закрывающий рта ни на минуту. Радист-пулемётчик — Петя Кравцов, двадцать один, молчаливый, с усиками, куривший одну за другой.
И Дарья — механик-водитель.
Самая старшая, самая нелепая в этом молодом экипаже. Ваня сначала хихикал: «Нам бабку подсадили! Мамка в танке!» — но после первого же марш-броска, когда Дарья провела машину по ночной степи с потушенными фарами, не сбившись с курса и не увязнув в балке, он притих.
Первый бой случился на подступах к тракторному заводу. Немцы перли танками — «тигры», новые, страшные, с длинными пушками. Наша артиллерия захлёбывалась. Командир полка приказал: «Двести тридцать седьмому — занять позицию у элеватора, держать любой ценой».
Дарья завела мотор.
Надела шлемофон — великоват, болтается. В динамиках — голос Коли: «Чугунова, слышишь меня?» — «Слышу, командир». — «Вперёд. Только аккуратно, там воронки».
Она повела танк через дым, пыль, гарь. Вокруг рвались снаряды, земля ходила ходуном.
В смотровые приборы она видела разбитые дома, воронки, тела — своих и чужих.
Внутри было пусто и холодно. Страх куда-то ушёл. Вместо него — какая-то звериная, древняя сосредоточенность.
Она чувствовала машину: где буксует левая гусеница, где перегревается двигатель, когда надо переключиться, чтобы не заглохнуть на подъёме.
— Стоять! — скомандовал Коля. — Орудие — влево, триста, фашина!
Ваня зарядил. Выстрел — башню повело, в ушах зазвенело. Дарья прижалась к приборам, считала про себя секунды. Второй выстрел. Третий.
— Есть попадание! — заорал Ваня. — Горит, гад!
Но тут же прилетело ответное. Танк тряхануло так, что Дарья ударилась головой о броню. Внутри потемнело — погасла лампочка.
Запахло гарью.
— Пробитие! — крикнул Петя. — Борт слева, смотровая щель...
— Терпим, — рыкнул Коля. — Чугунова, назад, за укрытие!
Дарья включила заднюю скорость. Танк дёрнулся, заскрёб гусеницами, но пошёл.
Она вывела его за остатки стены, встала. Выключила мотор. Тишина. Только звон в ушах и тяжёлое дыхание четверых человек в железной коробке.
— Живы? — спросил Коля.
— Живы, — ответили все трое.
Первый бой они пережили.
И второй. И третий. Экипаж сработался — будто всегда был вместе. Дарья вела машину так, что танк казался продолжением её тела. Она чувствовала каждую кочку, каждый уклон, угадывала разрывы за секунду до того, как снаряд ложился рядом. Коля пристреливался молниеносно. Ваня заряжал с нечеловеческой скоростью. Пётр держал связь и косил пехоту из пулемёта.
В октябре их полк бросили в самое пекло — на Мамаев курган. Земля там превратилась в кашу из глины, крови и железа.
Дарья вела танк под обстрелом, уклоняясь от «юнкерсов», которые поливали всё вокруг из пулемётов. За два дня они подбили три немецких танка, два орудия и около взвода пехоты.
Но и сами получили.
Осколок перебил правую гусеницу. Дарья выскочила под огнём — немцы лупили из миномётов — и вместе с Ваней за полчаса поменяла трак. Палец на левой руке размозжило, она не заметила.
Остановилась уже когда встали — рукавица была мокрой от крови.
— Мать, ты чего? — крикнул Ваня.
— Ерунда, — ответила Дарья, стянула рукавицу, перевязала палец обмоткой. — Поехали.
Поехали.
****
Седьмого ноября сорок второго года их экипаж получил приказ прикрывать отход пехоты у Белой балки.
Немцы рвались к Волге. С утра началась артподготовка — такая, что земля ходила ходуном.
Дарья завела мотор, вывела танк на позицию. Спрятались за остатками бетонного бункера.
— Пехота отошла, — доложил Петя. — Нам приказано держаться до темноты.
— До темноты четыре часа, — сказал Коля. — Держимся.
Немцы пошли в атаку «тиграми». Три машины — огромные, лобастые, с тяжёлыми пушками.
На их «тридцатьчетвёрке» против таких — почти самоубийство. Но Коля знал слабые места — борт, корма, смотровые приборы.
— Чугунова, на сближение! — крикнул он. — Ваня, бронебойным!
Дарья рванула с места.
Танк прыгнул вперёд, лязгая гусеницами. Она вела его зигзагом — немцы стреляли, но мазали. Снаряды взрывались рядом — по броне хлестали осколки, один пробил лобовой лист, заклинило поворот башни.
— Башню заклинило! — заорал Петя.
— Чёрт! — Коля ударил кулаком по броне. — Чугунова, давай в корму ближнему!
Дарья сжала зубы.
Она понимала: сейчас или никогда. Разогнала танк до предела, подскочила к «тигру» метров на тридцать. Коля выстрелил в упор — в кормовую решётку. Немецкий танк вспыхнул, как спичка.
Но два других развернулись.
Первый снаряд ударил в башню — от удара Дарью швырнуло на рычаги. Второй — в моторное отделение. Двигатель чихнул, закашлял и заглох. Из-под капота повалил чёрный, густой дым.
— Горим! — закричал Ваня. — Выходим, ребята!
Пётр открыл люк — и тут же упал, сражённый пулемётной очередью. Ваня рванулся к нему, но Коля схватил его за плечо:
— Выходи через нижний! Чугунова, открывай свой люк!
Дарья попыталась откинуть крышку — заклинило.
Осколком перекосило броню. Она билась, колотила ногами, но люк не поддавался. Дым становился гуще, горлом пошла гарь.
Коля и Ваня выбрались через днище — Дарья слышала их голоса снаружи, приглушённые, панические:
— Дашка! Выходи!
— Не могу, — прохрипела она. — Зажало.
Внутри уже ничего не было видно. Дарья нащупала молоток — всегда лежал у сиденья — и начала бить по петлям люка.
Один удар, второй, третий. Руки горели, дым ел глаза, лёгкие разрывались от кашля. «Всё, — подумала она. — Доползалась, Дашка. Сейчас рванёт».
Но в этот момент люк сдался — петля лопнула. Дарья рванула крышку, вывалилась наружу, упала на землю. Задышала — жадно, хрипло, глотая горький воздух. Над головой свистели пули. Немцы били из автоматов.
— Ползи! — заорал Коля. — Ползи к оврагу!
Дарья поползла. Рядом, метрах в пяти, горел её танк — уже весь в огне, чёрный, страшный. И вдруг она услышала крик:
— Ваня! Ваня ранен! Он остался!
Она обернулась. У танка, у самого борта, лежал Ванечка — рыжий, веснушчатый, с перебитой ногой.
Он пытался ползти, но не мог. Истекал кровью. Коля метался рядом, но под обстрелом подобраться было невозможно — пули молотили землю.
Дарья не думала. Схватила дымовую шашку (чудом зацепила из танка), дёрнула чеку, швырнула в сторону немцев. Белый густой дым затянул поле. И она поползла обратно — к горящему танку, к Ване.
— Дашка, ты с ума сошла! — заорал Коля.
Она не слушала. Зубы сжаты, локти и колени в кровь, дым вокруг, жар от танка печёт лицо.
Доползла, схватила Ваню за ворот комбинезона, потащила. Он тяжеленный — парень здоровый, а она худая, руки трясутся.
Но тащила. Метр, второй, третий. Пули свистели, одна чиркнула по плечу — Дарья даже не вздрогнула.
Она дотащила его до оврага — там уже Коля подхватил, затянул вниз. Ваня был без сознания — бледный, как полотно, нога висела на коже.
— Перевяжи! — крикнула Дарья Коле. И сама повалилась на землю. Грудная клетка ходила ходуном, в глазах темнело.
Потом был госпиталь. Ваню спасли — ногу ампутировали, но жить остался. Потом была награда — медаль «За отвагу», та самая, которую Дарья получила одной из первых среди женщин-танкистов. Она не носила её — положила в карман гимнастёрки. Но один раз достала, посмотрела и прошептала:
— Это тебе, Ванечка. За то, что живой.
****
В землянке, куда их определили на отдых, Дарья сидела у буржуйки, обхватив кружку с кипятком.
Руки дрожали — уже не от страха, от усталости. Плечо перевязано, палец, размозжённый ещё в первом бою, гноился — надо будет к медикам.
Коля присел рядом, долго молчал. Потом сказал:
— Ты, Чугунова, дура. Таких дурынь я не видел. Рыжий бы сгорел, и никто бы не узнал.
А ты полезла.
— Он пацан ещё, — ответила Дарья. — Ему жить да жить. А я своё уже отжила.
— Не говори так, — Коля нахмурился. — Ты нам нужна. Без тебя мы никуда. Поняла?
Ты теперь — наш талисман.
Дарья усмехнулась. Какой из неё талисман — старая, седая, израненная баба. Но внутри, где-то глубоко, зажглось маленькое, тёплое чувство — гордость. Она была нужна. Нужна этим мальчишкам. Она их мамкой стала — пусть не родной, пусть чужой, но своей.
— Ладно, — сказала она. — Поживём — увидим.
В землянке пахло дымом, махоркой и сырой землёй. За стенами грохотало — война не стихала ни на минуту. Но в эту минуту было тихо. Дарья закрыла глаза и подумала о Григории.
Где он сейчас? Жив ли? Письма от него не приходили уже два месяца.
— Ты плачешь? — спросил Коля.
— Нет, — ответила она. — Это дым глаза ест.
Она не плакала. Она училась не плакать давно. Но в эту ночь ей приснился Григорий — живой, улыбающийся, протягивающий ей кружку с брусничным чаем. Во сне она сказала ему: «Я скоро, Гриша. Потерпи». И он кивнул.
Утром пришёл приказ: полк перебрасывают под Курск. Дарья пошла к новому танку — такому же старому, битому, с вмятинами на броне. Погладила холодный металл, как когда-то гладила свой первый трактор.
— Ну что, кормилец, — сказала она. — Поехали дальше
. Рано нам умирать.
Она села за рычаги, включила зажигание. Мотор взревел. И танк, послушный её рукам, пошёл вперёд — на запад, где горела земля и где её ждали новые бои, новые потери и новые спасённые жизни.
***
Летом сорок третьего их полк перебросили под Орёл. После Курской дуги Дарья выглядела на все пятьдесят — седая, худая, с осунувшимся лицом, с вечной дрожью в левой руке, которую разбило осколком.
Но она всё так же вела танк — жёстко, хладнокровно, экономя каждый оборот мотора. Экипаж её боготворил. Ваня (теперь с протезом, но оставшийся в строю заряжающим — не хотел уходить в тыл) называл её «маманя» и писал домой матери, что у него появилась вторая мать — железная и добрая.
Они шли на запад.
Немцы отступали, но огрызались ожесточённо. Дарья вела танк через сожжённые сёла, через воронки, через поля, усеянные воронками. Она старалась не смотреть на тела — невыносимо было видеть убитых мальчишек, её ровесников по возрасту некогда её сына.
Сын. Она почти перестала о нём думать. Перегорело. Отболело. Только иногда ночью, когда не могла уснуть от канонады, она доставала из нагрудного кармана синий лоскут — кусочек той самой рубахи, с которой не расставалась. Клала на ладонь, гладила большим пальцем и шептала:
— Жив ли ты, Олежек? Где ты?
Ответа не было. Уже четвёртый год она слала письма на старый адрес — в Надеждинск, потом на Сахалин. Все они возвращались с пометкой «адресат выбыл». Она смирилась. Сын для неё умер — не физически, но навсегда потерян.
***
Но это случилось под Гомелем, в сентябре. Их танковую колонну остановили на просёлке — впереди сапёры разминировали мост. Дарья выбралась из люка, размяла затёкшие ноги.
Вокруг — белорусский лес, берёзы, пахнет грибами и гарью. Она отошла в кусты, присела на пенёк, закурила (научилась на фронте, от нервов).
Из леса вышли двое — солдаты-пехотинцы, грязные, измождённые, с винтовками на плечах. Один — молодой, с усиками, улыбчивый. Второй — постарше, измождённый, словно ему все тридцать, сутулый, с мешком под глазом.
— Здравия желаем, сестрица! — улыбчивый козырнул. — Чьи будете?
— Танкисты, — ответила Дарья. — Ждём, пока мост починят.
Второй солдат, сутулый, вдруг замер. Уставился на неё. Дарья тоже подняла глаза — и обомлела.
Перед ней стоял её сын.
Она узнала его не по лицу — лицо изменилось до неузнаваемости: морщины, щетина, провалившиеся щёки, глаза — серые, усталые, не детские. В свои двадцать три года, он так изменился, что не узнать сразу.
Она узнала его сразу же по родинке за правым ухом — маленькой, тёмной, которую целовала, когда он был крохой. Природным глазам и вихрам на голове.
— Олег? — выдохнула она.
Солдат побледнел. Отступил на шаг, будто в него стрельнули.
— Мама? — голос его сорвался. — Мама... не может быть.
Дарья встала. Ноги не слушались. Она протянула руку, коснулась его щеки — колючей, неухоженной, с багровым шрамом на скуле.
— Ты... ты живой, — прошептала она. — Живой.
Он упал перед ней на колени прямо в грязь. Схватил её ладони, прижал к лицу, зарыдал — в голос, по-детски, взахлёб.
Молодой солдат, его сослуживец, отвернулся, закурил, делая вид, что не замечает.
— Мама, прости, — бормотал Олег сквозь слёзы. — Дурак я, дурак проклятый. Не писал, бросил... Я думал, ты умерла. Мне сказали, что деревню вашу бомбили в сорок первом. Я поверил...
— Не бомбили, — Дарья гладила его по голове — седой, обритой. — Ключи уцелели. А я... я в танки пошла.
— Знаю, — он поднял на неё заплаканные глаза. — Твоя часть — 12-й гвардейский. Ванька рассказал — он тут, в разведке, видел наш номер. Я тебя искал, мама. Два месяца по госпиталям, по частям...
Они стояли на обочине, обнявшись, и плакали оба. Сорок четвёртый год, осень, война, а они — мать и сын, которых разлучила жизнь и снова свела железо. Дарья чувствовала, как бьётся его сердце — живое, родное. Она держала его и не могла отпустить.
— У тебя дети? — спросила она.
— Двое, — выдохнул Олег. — Пацан и девчонка. В Свердловске они, у Насти. Я с ними не живу. Разошлись. Она не хотела, чтобы я на фронт...
— А ты пошёл, — Дарья усмехнулась сквозь слёзы. — Весь в меня. Упрямый.
— В тебя, мама. Весь в тебя.
Их разговор прервал гул моторов — сапёры закончили, танки пошли. Коля, командир, высунулся из башни:
— Чугунова, мы едем! Живо!
Дарья обернулась. Потом снова посмотрела на сына.
— Ты в какой части?
— 45-я стрелковая, третий батальон. Мы вон за тем лесом стоим.
— Береги себя, Олег, — она сжала его плечи. — Мы ещё повоюем, потом встретимся. Я тебе пирогов напеку. С яблоками.
Он улыбнулся — впервые за много лет, наверное. Улыбка у него была мальчишеская, та самая, которую она помнила.
— Обязательно, мама. Я напишу. Даю слово.
Она поцеловала его в лоб, быстро, сухо, по-солдатски, и полезла в танк. Мотор взревел. Через смотровые приборы она видела, как Олег стоял на обочине, смотрел вслед, махал рукой. Она махнула в ответ — и колонна скрылась за поворотом.
— Это ваш сын? — спросил Ваня.
— Мой, — ответила Дарья. — Мой кровиночка.
Больше она не сказала ни слова. Но всю дорогу до позиций её сердце ныло — предчувствием. Чёрным, тяжёлым.
*****
Через три дня, когда они стояли на переформировке в районе Гомеля, к их танку подошёл связист.
— Сержант Чугунова? Вам телеграмма.
Он протянул бланк. Дарья взяла — пальцы не слушались. Развернула. Прочла. И мир вокруг перестал существовать.
«45-я стрелковая дивизия, третий батальон, атака 17.09.43, рядовой Журавлёв О.Д. погиб смертью храбрых. Похоронен у д. Новосёлки. Командир части майор Греков».
Дарья стояла посреди поля, среди танков, среди людей, и не издала ни звука. Она просто смотрела в бланк, где сухими казёнными словами было написано всё — её двадцать лет ожидания, её невыплаканные слёзы, её последняя надежда.
— Товарищ сержант? — осторожно позвал связист.
— Свободен, — чужим голосом сказала Дарья.
Она отошла за танк, села на землю, привалилась спиной к холодной броне. И молчала. Ваня прибежал, Коля, Петя — окружили, не знали, что делать.
— Дашка, — тихо сказал Ваня. — Ты это... давай, мы с тобой. Плачь. Легче будет.
— Не могу, — ответила она. — Нет во мне слёз. Все выплакала.
Она просидела так до вечера. А когда стемнело, полезла в люк, села за рычаги и сказала:
— Ведём машину. Надо дело делать.
— Ты не в себе, — попытался остановить её Коля.
— В себе, — ответила Дарья. — Он погиб, командир. Сын. Но война не кончилась. У нас ещё много немцев. Я за него сейчас каждую гадину буду давить. Понял?
Они поехали в ночь. Дарья вела танк так, как никогда раньше — яростно, не щадя ни гусениц, ни мотора.
Она вгрызалась в темноту и видела перед собой лицо сына — его улыбку, его родинку за ухом, его колючие щёки.
— Я тебе, Олежек, — шептала она, переключая скорости. — Я за тебя сейчас каждому гаду.
Но через два дня пришла вторая весть — ещё страшнее.
Письмо принесли санитарки из медсанбата, где Дарья забежала на перевязку. Старый, мятый треугольник, надписанный рукой Григория — крупно, нетвёрдо, с нажимом.
Она развернула. Прочла первую строчку:
«Дарьюшка, прости, что долго не писал. Воюю под Нарвой. Тяжело. Немцы лезут, но мы держимся. Ты небось уже герой — слышал про вас, про танкистов. Береги себя, железная моя. Я тебя жду. Верю, что вернёшься. А я вернусь — мы посадим яблоню. Вместе. Гриша».
Письмо было написано в августе. А сейчас был октябрь.
Дарья сложила бумагу, сунула за пазуху, рядом с синим лоскутом. Пошла к выходу из медсанбата. На крыльце стоял капитан из штаба — тот самый, что приносил похоронки.
— Чугунова, — окликнул он. — Вы... вы знаете?
— Что? — обмерла она.
— Лесник ваш, Григорий Ильич... погиб под Нарвой, в январе. Мы думали, вам уже сообщили. Похоронка в полк приходила, но у вас была передислокация, потерялась.
Дарья прислонилась к косяку. Пол под ногами покачнулся.
— В январе, — повторила она. — В январе... а я письмо получила в октябре. В августе он ещё жив был. Писал мне.
Капитан молчал. Потом козырнул и ушёл.
Она осталась одна. Села на ступеньку, вынула два клочка бумаги — Гришино письмо и Олегову похоронку. Положила рядом на колени. Посмотрела на серое, низкое небо.
— Вот и всё, — сказала она громко, в пустоту. — И ты, и ты. Никого не осталось.
Она просидела так час. Может, два. Медсёстры заглядывали, но не подходили — видели, что человек в горе. Ваня пришёл, сел рядом, закурил. Молчали долго.
— Вань, — наконец сказала Дарья. — Знаешь, что я поняла?
— Что?
— Я их не верну. Ни сына, ни Гришу. Но я жива. И я буду жить за троих. За Олега, за Григория и за себя. Им теперь там... — она посмотрела в небо, — там тоже надо, чтобы я жила.
Она встала, вытерла глаза краем гимнастёрки, поправила на груди медаль. Лицо её было сухим и твёрдым, как гранит.
— Пошли, Ваня. Воевать.
Они пошли к танку. Дарья села за рычаги, включила зажигание, и мотор взревел — громко, сердито, будто вторя её невыплаканной боли.
— Погнали, — сказала она. — За сына. За Гришу. За Россию.
Танк лязгнул гусеницами и двинулся на запад, туда, где догорал октябрьский лес и где война всё ещё ждала своей последней, самой горькой победы.
Продолжение следует.
Глава 4