Рассказ. Глава 1.
Осенью тридцать седьмого года Дарья Васильевна Чугунова в последний раз попыталась умереть. Негромко, по-бабьи — накинуть петлю на гвоздь в бане. Но гвоздь вылетел из трухлявой стены, и она рухнула на грязный пол, ударилась висок о шайку и долго лежала, глядя в щель между брёвнами, где синел клочок октябрьского неба.
— Не берёшь, — прошептала она. — И ты не берёшь.
Смерть не взяла. Жизнь не держала. Ей было сорок , с хвостиком.
Волосы Дарьи давно посеклись и поблёкли, как прошлогодняя трава. Лицо обветрилось, кожу на скулах стянуло преждевременными морщинами, а глаза — когда-то светлые, «васильковые», как говорила мать — теперь смотрели мутно и неприютно. Никто в деревне Ключи, разбросанной по холмам над рекой Мшагой, не называл её больше Дашей. Для соседей она была «Чугуниха», или просто «та, у которой сбежал сын».
Сын уехал , когда кругом всё ломалось и рушилось, его забрали в солдаты. Вернулся через год — чужой, злой, с женою-горожанкой Настей, которая на деревенских смотрела как на тараканов. А в год , когда началась эта чёртова разруха, Олег сказал матери:
— Уезжаем. За Урал. Там землю дают, там люди не дохнут с голоду.
— А я? — спросила Дарья.
— Ты — оставайся. Настя не хочет с тобой. Да и ты... — он махнул рукой. — Сама знаешь.
Она не знала. Столько лет спустя она всё ещё не знала, что такого сделала. Кормила, поила, вынянчила одна — мужа ещё до революции задавило бревном на лесоповале. Сынок был единственным светом в оконце. И вот этот свет уехал на подводе по осенней грязи, даже не оглянувшись.
Сначала присылал письма — с чужой, железной сибирской фамилией на конверте: «Тайшет». Потом реже. Потом вовсе замолк. Дарья писала сама — ответов не было. Ездила в волостной город, в какой-то стол, где ей сказали: «Ваш сын выбыл в неизвестном направлении». И всё.
Она осталась одна в избе, которую когда-то ставили всем миром для молодых. Муж погиб — изба осталась. Сын уехал — изба опустела. Печь дымила, половицы прогнили, в сенях завелись мыши. Ей помогали поначалу — соседка Марфа приносила картошку, староста выделял немного зерна. Но проходили годы, и Дарья превратилась в обузу. Баба без мужика, без сына, никому не нужная. К тому же молчаливая — а молчаливых у нас не любят, в молчании всегда чудится что-то недоброе.
Попробуй она пить или скандалить — её бы пожалели. А она тихо таяла, как свечка под сквозняком. Ей не кричали вслед «пьянь», но и хлеба лишнего не протягивали.
К тридцать седьмому году от прежней Дарьи осталась одна оболочка. Она работала — куда деваться. На общих полях, на льнотресте, осенью — на картошке. Но работала как тень: выходила в поле последней, уходила первой. Ей платили меньше всех — и она не спорила. Соседки ворчали: «Чугуниха ногу отдавила», но беззлобно. Не до неё было.
А Дарья по ночам ворочалась на печи, слушала, как ветер гудит в трубе, и перебирала в памяти его детское лицо. Вот он в три года: ямочки на щеках, каша на губах. Вот в семь: несёт из школы пятёрку по письму, грязными пальцами тычет в тетрадь. Вот в тринадцать: ломается голос, они вдвоём сажают яблоню у крыльца — ту самую, которая теперь засохла.
Никому не нужная жизнь. Ей сорок, а она чувствует себя на семьдесят. Сил нет даже плакать — слёзы высохли год назад, когда она последний раз получила весточку: открытку из Надеждинска, где стояло казённое «живы-здоровы, пишите редко». И всё.
Но в ту осень, когда гвоздь не выдержал её тела, Дарья вдруг рассердилась. Не на сына, не на соседей — на гвоздь. На этот паршивый, проржавевший гвоздь, который даже не смог исполнить её последнюю волю.
Она встала, отряхнула юбку, подошла к ведру с водой, нагнулась. Отражение в мутной поверхности испугало — баба как баба, ничего особенного. Но глаза... глаза глядели не так, как раньше. В них вместо тоски полыхнуло что-то злое и живое.
— Ах ты ж, — сказала Дарья гвоздю. — Ах ты ж, железяка поганая.
И вдруг расхохоталась. Смех вышел хриплым, надтреснутым, похожим на карканье. Она хохотала до слёз — и вместе со смехом прорвало что-то внутри. Слёзы хлынули, солёные, горячие, и она плакала, сидя на корточках посреди бани, пока не вылилась вся, до донышка.
А когда успокоилась, то поняла: умирать ей больше не хочется.
— На зло всем, — сказала она громко, в пустой холодный воздух. — На зло ему. Я ещё поживу. Я ещё покажу.
Так началось то, что соседи потом назвали «чугуновским перевертом». Никто не знал, что случилось с тихой, забитой бабой. Просто однажды утром Дарья вышла из дома с косой в руках — не к общей работе, а на свой запущенный огород. И начала с того, что выдернула засохшую яблоню.
Корни у неё были глубокие, но Дарья копала, кусая губы, до полудня. Потом перекусила коркой хлеба и принялась за крыльцо: выдрала гнилые доски, выровняла столбы. Марфа с соседнего двора смотрела из-за забора, крестилась и шептала: «Сглазили бабу, бес вселился». А Дарья будто не слышала.
Она работала как одержимая. Не для того, чтобы кому-то угодить. Не для того, чтобы выжить. А просто потому, что внутри проснулось то, что она считала навеки убитым: ярость. Живая, слепая, дикая бабья ярость на то, что жизнь её перемолола и выплюнула, как жвачку.
— Ничего, — бормотала Дарья, заколачивая новые доски. — Ничего. Я вам ещё покажу.
Она не знала, что именно покажет и кому. Но рука её больше не дрожала.
В конце октября, когда на Мшагу лег первый снег, Дарья пошла в сельсовет — проситься на курсы трактористов. Председатель, молодой хохол с прищуренными глазами, усмехнулся:
— Ты, тётка, с ума сошла? Тебе за сорок лет. Баба на тракторе — не бывает.
— А я буду, — сказала Дарья. — Первая.
В её голосе было столько глухой, каменной решимости, что председатель поперхнулся махоркой.
— Ну, смотри, — выдохнул он. — Коли сломаешь технику — вычтем из твоего же пайка.
Дарья молча кивнула и вышла. На крыльце она остановилась, подставила лицо колючему снегу и глубоко вдохнула. Всё тело болело — спина, руки, шея. Но где-то в самом низу живота пульсировало тёплое, живое: «Я есть. Я ещё здесь».
Изба её стояла на отшибе, у самого леса. В потёмках она шла на ощупь, но не сбилась с тропы. Когда открыла дверь, в лицо пахнуло сыростью.
Дарья постояла минуту, потом подошла к печи, разгребла золу — там ещё тлел уголёк.
— Сейчас, — сказала она тихо, обращаясь к пустоте. — Сейчас мы всё наладим. У нас с тобой, милая, новый век начинается.
Печь ответила лёгким потрескиванием. Дарья подложила лучину, подула — и огонь разгорелся, осветив её исхудавшее, но уже не потухшее лицо.
За окном валил снег, и где-то далеко, за Уралом, жил человек, который когда-то называл её мамой. Но Дарья больше не думала о нём. Впервые за эти годы — не думала. Она думала о том, как завтра встанет в пять утра, как пойдёт на скотный двор проситься на подработку, как вечером сядет читать книжку про тракторы — да, книжку она раздобыла у фельдшера.
Половина жизни — вперёд. Дарья усмехнулась и пододвинула к огню чугунок с замёрзшей кашей.
— Поживём — увидим, — сказала она.
****
Лето выдалось жаркое, сухое.
Хлеба стояли стеной, но земля трескалась от зноя, и каждое утро Дарья выезжала в поле затемно, чтобы успеть пройти свои гектары, пока роса не высохла.
Трактор её — ржавый, с перевязанной проволокой выхлопной трубой — слушался только её рук. Другие механизаторы плевались: «Только Чугуниха с этой колымагой сладит. Остальным она задаёт жару».
И правда: Дарья чувствовала машину. Ухом, спиной, ладонями. Если заводила с утра — знала, чем кончится день.
Если трактор чихал на подъёме — прибавляла газ не глядя, на слух. Кузьма Степанович, который теперь был её бригадиром, говорил про неё: «Чугунова — железная баба. В прямом смысле. У неё душа тракторная».
Сначала над ним смеялись. Потом перестали — когда Дарья вытянула на буксире застрявший «СХТЗ» Рябого, а потом ещё и подлатала ему карбюратор собственным чулком — больше нечем было перекрыть течь.
— Ты, Чугуниха, колдунья? — спросил Рябой, вытирая масло с лица. — Откуда баба такое знает?
— Книжки читаю, — коротко ответила Дарья.
— Ты бы тоже попробовал.
Рябой сплюнул, но злобы в его глазах уже не было. Там было что-то другое — растерянность.
Баба, которую он хотел выжить с курсов, работала лучше него. Справлялась там, где он ломал шестерёнки. И молчала. Никогда не тыкала его ошибками, не жаловалась начальству — просто делала своё дело.
В середине июля в МТС приехал проверяющий из района — молодой, щеголеватый, в хромовых сапогах. Директор, тот самый в кожанке, повёл его показывать поля. Дарья в это время корчевала пни на заброшенном участке — никому не нужная работа, её послали, потому что она не спорила.
Проверяющий остановился, посмотрел, как она управляется с рычагами, как трактор берёт корень за корнем, ровно, без рывков.
— Это кто? — спросил он.
— Чугунова, — ответил директор. — Баба. Сорока лет. Одна, ни мужа, ни детей. Два года назад с петлёй дружила, а теперь лучший механизатор на станции.
— Правда? — Проверяющий снял фуражку, вытер лоб. — И не пьёт? Не скандалит?
— Не-а. Сидит в своей избе одна, книжки читает. Иногда, говорят, ночью плачет — но кто ж её осудит. Бабье дело.
Дарья не слышала этого разговора. Но через неделю ей вручили грамоту — первую в жизни. И премию: двадцать рублей и отрез на платье. Она взяла грамоту дрожащими руками, спрятала за пазуху, а отрез отдала Марфе — та сшила себе юбку. Дарье не нужно было новое платье. Она ходила в старом, штопаном, потому что в поле всё равно пачкалась в мазуте.
— Чудачка ты, — сказала Марфа. — Отказалась бы — мне бы отдала. А так... сама-то чего в лохмотьях?
— А мне так сподручнее, — ответила Дарья. И подумала: «Красивое надеть не на кого. Себя радовать не умею. Но научусь — когда-нибудь. Не сейчас».
В августе случилось то, чего Дарья боялась больше всего. В конторе МТС висела газета — «Правда» за десятое число.
Она пробежала глазами заголовки, и вдруг сердце ухнуло. Маленькая заметка внизу страницы: «О ходе переселения на Дальний Восток». И дальше — сухие строчки о семьях, уехавших в Приморье, на Сахалин, в Надеждинск.
Вот где пропал сын. Вот куда его занесло после Сибири.
Дарья перечитала заметку три раза. Потом села на лавку, обхватила голову руками. Две недели она не могла работать — трактор глох посреди поля, она забывала заправиться, один раз чуть не перегрела мотор. Кузьма Степанович отвёл её в сторону:
— Чугунова, ты чего? Сломаешь машину — кому нужна будешь?
— Никому, — тихо сказала Дарья. — Я и так никому не нужна.
— Брось, — он вздохнул. — Слышал я про твоего отпрыска. Забудь. Ему тридцать лет, он мужик. Сам решил. Ты ему не указ.
— Я ему мать, — сказала Дарья. И замолчала на три дня.
На четвёртый день она пришла в контору и попросила у директора листок бумаги и конверт.
Директор дал, ничего не спросив. Дарья написала короткое письмо — без адреса, потому что адреса не знала.
Просто: «Олег, если ты жив, дай знать. Я стала трактористкой. Живу в Ключах. Мама».
Она отправила письмо в Надеждинск, в главпочтамт, наугад. И начала ждать.
Ответа не было ни через месяц, ни через два.
Осенью пришла пора уборки.
Дарья работала как проклятая — по четырнадцать часов, без выходных. Она боялась останавливаться, потому что в тишине начинала думать.
А думать было не о чем хорошем. Сын молчал. Соседи по-прежнему сторонились, хоть и здоровались теперь за руку — трактористка всё-таки. Марфа иногда заходила, вздыхала, говорила: «Ты бы, Даша, в город съездила. Повидала людей. Мужика какого...»
— Какого мужика? — усмехалась Дарья. — Мне сорок один. Морщины, руки в мозолях.
Кому я такая нужна?
— А ты зубы-то не скаль. Вон лесник наш, Григорий, вдовый. Глаза на тебя положил. Я видела.
Дарья отмахнулась. Лесника Григория она знала — молчаливый, сутулый мужик лет пятидесяти, живший в сторожке у опушки. Он несколько раз привозил ей дрова — безвозмездно, просто так. Оставлял у калитки и уходил.
— Не до него, — сказала Дарья. — Мне бы с трактором сладить, а там — хоть потоп.
В октябре трактор окончательно встал. Лопнул блок цилиндров — старый, гнилой металл не выдержал нагрузок.
Дарья сама разобрала мотор, разложила детали на брезенте, но без новой отливки была бессильна. Директор сказал: «Жди. Запчасти обещали, но когда — неизвестно».
Дарья вернулась в свою избу. Теперь она была не трактористка, а просто одинокая баба в пустой деревне, где мужики ушли на лесозаготовки, бабы — на картошку. Тишина стояла такая, что слышно было, как мыши скребутся за печью.
Она просидела два дня, глядя в стену.
На третий день встала, растопила печь, поставила воду для стирки. Достала из сундука старую рубаху сына — синюю в клетку, которую он надевал, когда уезжал.
Стирать её было нельзя: материя рассыпалась бы в руках. Дарья просто погладила её, сложила и положила обратно.
— Жив ты или нет, — сказала она в пустоту, — а я жива.
И буду жить.
Она надела телогрейку, застегнула все пуговицы и пошла в лес — по грибы. Но не за грибами. За тем, чтобы слышать шаги, шелест листьев, живое дыхание леса.
Сорок первый год жизни Дарья Чугунова решила начать с того, что перестанет ждать чуда. Чуда не будет. Будет она сама — со своими мозолистыми руками, с грамотой, которая лежала под матрасом, с пустой избой и трактором, который когда-нибудь починят.
В лесу она встретила Григория. Он сидел на поваленной берёзе, чистил ружьё. Увидел Дарью, встал, снял картуз.
— Здравствуй, Дарья Васильевна.
— Здравствуй, Григорий.
Помолчали. Потом он сказал:
— Слышал, трактор твой сломался. Может, помочь? Я в молодости в депо работал, с железом знаком.
— Помоги, — неожиданно для себя сказала Дарья. И добавила, глядя в сторону: — А заодно чаю попьём. С брусникой.
Григорий улыбнулся — впервые, наверное, за много лет. Улыбка у него была редкая, но тёплая, как уголёк в золе.
— Приду, — сказал он. — Завтра.
Дарья кивнула и пошла дальше, в глубь леса. Листья шуршали под ногами, пахло прелью, грибами, последними цветами.
Она шла и не знала, что запоминает этот день на всю жизнь — как день, когда в её пустом доме впервые за двадцать лет появится чужой человек. Не из жалости, не из корысти. Просто так.
А за спиной у неё, в тёплом ещё воздухе, чудился далёкий гул. Не тракторный — другой. Такой, какой бывает, когда где-то на западе гремит небо. Но тогда Дарья не поняла, что это.
Продолжение следует.
Глава 2