Когда Нина нашла в документах свёкра чужое имя, она решила, что ошиблась. Но потом вспомнила запах духов в его квартире и поняла: ошибки не было.
Нина нашла завещание случайно. Искала полис ОМС в ящике комода, а вытащила конверт с печатью нотариуса.
Свёкор умер в феврале. Тихо, как и жил. Лёг спать после программы «Время» и не проснулся. Ему было семьдесят восемь. Артём, муж Нины, прилетел из командировки на похороны, просидел два дня в родительской квартире, разбирая вещи, и улетел обратно. Сказал: разберёмся потом.
Потом наступило в апреле. Нина приехала одна, с двумя пакетами для мусора и коробкой из-под бананов, куда хотела сложить фотографии. Квартира пахла пылью и чем-то кисловатым, как пахнут дома, где давно не открывали окна.
Она начала с комода.
Конверт был незапечатан. Внутри лежал лист, сложенный вчетверо, с синей печатью и подписью нотариуса Ковалёвой Т.А. Нина развернула его, пробежала глазами первые строчки и остановилась на третьем абзаце.
«…долю в размере одной второй квартиры по адресу г. Самара, ул. Степная, д. 14, кв. 9 завещаю Федосеевой Ларисе Михайловне, 1966 года рождения…»
Федосеева Лариса Михайловна. Нина перечитала имя дважды. Потом ещё раз, медленно, по слогам, как будто буквы могли перестроиться и сложиться во что-то знакомое.
Она не знала никакой Ларисы Михайловны.
А потом вспомнила.
Первый раз Нина увидела её на лестничной площадке. Это было года три назад, может, четыре. Она привозила свёкру продукты по субботам: молоко, хлеб, пачку гречки, иногда курицу. Григорий Петрович открывал дверь, забирал пакет и говорил одно и то же:
- Спасибо, Нинок. Чай будешь?
- Не сегодня, Григорий Петрович. Дети ждут.
Он кивал. Она уходила. На лестнице стояла женщина в леопардовом платке и с пакетом из аптеки. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой, выкрашенной в цвет тёмной вишни. На вид ей было около шестидесяти. Она посторонилась, пропуская Нину, и улыбнулась так, как улыбаются люди, которые хотят, чтобы их запомнили.
Нина не запомнила. Тогда не запомнила.
А теперь стояла посреди пыльной комнаты с завещанием в руках и вспоминала эту улыбку. И запах. Что-то цветочное, сладковатое. Духи, которые Григорий Петрович не носил, но которыми иногда пахло в его прихожей.
Артём взял трубку с третьего гудка.
- Ты занят?
- Немного. Что случилось?
- Я нашла завещание твоего отца.
Пауза. Нина слышала, как на том конце щёлкнула зажигалка. Он курил, когда нервничал. Или когда не знал, что сказать.
- И что там?
- Половину квартиры он оставил какой-то Федосеевой. Ларисе Михайловне.
Ещё пауза. Длиннее первой.
- Это кто?
- Я думала, ты мне скажешь.
- Понятия не имею. Может, ошибка.
- Артём. Там печать нотариуса. Подпись. Дата. Какая ошибка?
Он выдохнул. Нина представила, как он стоит на балконе гостиницы в Новосибирске, в расстёгнутой куртке, и смотрит на парковку внизу.
- Ладно. Я вернусь в пятницу. Разберёмся.
Он всегда так говорил. Разберёмся. Как будто это слово могло что-то решить.
Нина не стала ждать пятницы. На следующий день она поехала в ту самую нотариальную контору, адрес которой был указан в завещании. Маленький офис на первом этаже жилого дома, пластиковая дверь, табличка с фамилией.
Ковалёва Татьяна Андреевна оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с усталыми глазами и кольцом на каждом пальце, кроме большого. Она выслушала Нину, посмотрела на копию завещания и кивнула.
- Да, я помню. Григорий Петрович приходил. С женщиной.
- С какой женщиной?
- Невысокая. В платке. Она сидела в коридоре, пока мы оформляли.
Нина почувствовала, как ладони стали влажными. Она вытерла их о джинсы.
- Он был в ясном уме? Вы проверяли?
- Я нотариус, не психиатр. Но да, он выглядел адекватно. Сам пришёл, сам подписал. Я задала стандартные вопросы. Он ответил.
- А эта женщина. Она что-то говорила?
- Нет. Сидела и ждала. Потом они ушли вместе.
Нина сглотнула.
- Когда это было?
- Дайте посмотреть. Октябрь двадцать четвёртого.
Октябрь. За четыре месяца до смерти. Нина вышла из кабинета и села на скамейку у подъезда. Руки немного дрожали, и она сцепила пальцы в замок, чтобы это прекратить.
Вечером она позвонила свекрови. Бывшей свекрови, если точнее. Валентина Степановна развелась с Григорием Петровичем двенадцать лет назад и жила в Тольятти с сестрой. Они почти не общались, но Нина знала: если кто-то и мог объяснить, кто такая Лариса Федосеева, то только она.
- Валентина Степановна, добрый вечер. Это Нина.
- Нинуля. Что-то случилось?
Голос был хриплый, низкий. Валентина Степановна курила с двадцати лет и бросать не собиралась.
- Я нашла завещание Григория Петровича. Он оставил половину квартиры соседке. Федосеевой Ларисе.
Молчание. Потом смешок. Сухой, без радости.
- Лариска. Ну конечно.
- Вы её знаете?
- Знаю. Она на третьем этаже живёт. Жила, когда я ещё там была. Всё ходила к Грише с пирогами. С картошкой, с капустой. Я ей говорила: у него диабет, какие пироги. А она улыбалась и ходила.
- Они были вместе?
- Я не знаю, Нинуля. Когда я ушла, мне уже было всё равно. Но Лариска. Она из тех, кто ждёт. Годами ждёт. Как паук.
Нина поморщилась от сравнения, но промолчала.
- Спасибо, Валентина Степановна.
- Нинуля. Не дай ей эту квартиру. Гриша последние годы был как ребёнок. Забывал, куда положил очки. Путал дни недели. Он не мог принять такое решение сам.
Нина повесила трубку и долго сидела на кухне, глядя на кружку с остывшим чаем. На стенке кружки был рисунок: подсолнух с отбитым лепестком.
В пятницу Артём вернулся. Сел за стол, прочитал завещание, положил его обратно в конверт и сказал:
- Ну и что ты предлагаешь?
- Оспорить.
- На каком основании?
Нина достала блокнот. Она записывала всё, что узнала за неделю, мелким почерком, который сама с трудом разбирала.
- Первое. Твоя мать говорит, что в последние годы у него были проблемы с памятью. Он путал дни, забывал имена.
- Мать скажет что угодно.
- Второе. Я нашла его медицинскую карту в поликлинике. Он наблюдался у невролога с двадцать третьего года. Диагноз: начальные когнитивные нарушения сосудистого генеза.
Артём поднял глаза.
- Где ты это нашла?
- В поликлинике. Пришла, объяснила ситуацию, попросила выписку. Как наследница первой очереди. Точнее, как жена наследника первой очереди.
- Они просто так дали?
- Не просто так. Но дали.
Он откинулся на стуле. Потёр переносицу двумя пальцами.
- Нин, это суд. Это экспертизы. Это деньги. Это год, может, полтора.
- Я знаю.
- И ты хочешь в это ввязаться?
Она не ответила сразу. Встала, подошла к окну. За окном двор: качели, лавочка, три тополя. На лавочке сидела женщина в леопардовом платке и ела мороженое. Нина узнала её мгновенно.
- Да, хочу.
Она решила начать с соседей. Если Лариса Федосеева жила в том же подъезде, кто-то должен был видеть, как она ходила к Григорию Петровичу. Кто-то должен был знать.
Первым Нина позвонила в квартиру напротив. Открыл мужчина лет шестидесяти, в майке и тренировочных штанах, с газетой в руке. Степан Ильич. Он жил тут с восьмидесятых.
- Лариска? А как же. Она к Грише каждый день ходила. Утром зайдёт, вечером зайдёт. То суп принесёт, то таблетки. Я думал, может, они того. Ну, вы понимаете.
- Он был в порядке? В смысле, с головой?
Степан Ильич почесал подбородок.
- Последний год, пожалуй, нет. Он меня Витькой называл. А я Степан. Тридцать лет Степан. И вдруг Витька. Я сначала думал, шутит. А потом понял: не шутит.
- Он вам рассказывал про завещание?
- Нет. Но Лариска. Она как-то обмолвилась на лестнице. Сказала: «Гриша обо мне позаботился». Я не стал спрашивать. Не моё дело.
Нина записала. Дома, в блокноте, рядом с датами и диагнозами.
Второй соседкой была Анна Борисовна с четвёртого этажа. Восемьдесят два года, маленькая, сухая, с острыми глазами, которые видели всё, включая то, чего не было.
- Лариска к Грише ходила, это да. Но вы не думайте плохого. Она одинокая. Муж умер давно. Дети в Москве, не звонят. Ей нужен был кто-то.
- А ему?
- А ему нужен был кто-то, кто суп принесёт. У вас, молодых, времени нет. Вы по субботам продукты привозите, а он всю неделю один.
Слова царапнули. Нина отвела взгляд. На стене у Анны Борисовны висел календарь за двадцать третий год, и никто его не перевернул.
- Вы видели, чтобы Лариса приносила ему бумаги? Документы?
- Бумаги? Нет. Но она один раз такси вызывала. Они куда-то ехали вместе. Он был в костюме. Гриша в костюме, представляете? Он его на похороны жены надевал, а тут вдруг.
- Когда это было?
- Осенью. Листья уже падали. Октябрь, наверное.
Октябрь. Та же дата, что и в завещании. Нина поблагодарила и вышла. На лестнице пахло варёной капустой и теми самыми духами. Сладкими, цветочными. Она обернулась, но никого не было.
Артёму она позвонила вечером.
- Я поговорила с двумя соседями. Оба подтверждают: она к нему ходила каждый день. Оба говорят, что он в последний год путал имена и числа. Степан Ильич слышал от неё фразу про то, что Григорий Петрович «о ней позаботился». Анна Борисовна видела, как они ехали куда-то на такси в октябре. Он был в костюме.
Артём молчал.
- И ещё. В медицинской карте есть запись невролога от сентября двадцать четвёртого. За месяц до завещания. Врач рекомендовал повторное обследование, потому что тесты на память ухудшились.
- И что это значит?
- Это значит, что на момент подписания завещания у него были документально подтверждённые когнитивные нарушения. Это основание для посмертной психолого-психиатрической экспертизы.
Тишина.
- Нина. Ты юрист, что ли?
- Нет. Я жена наследника, которая умеет читать.
Он хмыкнул. Коротко, почти незаметно. Но она услышала.
- Ладно. Ищи адвоката.
Адвоката нашла через знакомую. Марат Ильдарович Хасанов, сорок три года, специализация: наследственные споры. Невысокий, жилистый, с узким лицом и привычкой говорить тихо, так что приходилось наклоняться.
- Дело интересное, но сложное. Посмертная экспертиза, это всегда лотерея. Эксперты работают по документам: медкарта, показания свидетелей, записи. Живого человека они не видят.
- А шансы?
- Шансы есть. Если медицинская документация подтвердит, что на момент составления завещания он не мог полностью понимать значение своих действий. И если свидетели скажут то же самое.
- Скажут. Я уже с ними говорила.
- Свидетельские показания, это хорошо. Но нужно ещё кое-что.
- Что?
- Нужно понять, как Федосеева его привела к нотариусу. Кто инициировал. Кто звонил в контору. Кто назначал время.
Нина кивнула.
- Я узнаю.
Она вернулась к нотариусу. На этот раз с конкретными вопросами.
- Татьяна Андреевна, кто записывался на приём?
- Сейчас посмотрю. У меня журнал.
Ковалёва открыла толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Провела пальцем по строчкам.
- Вот. Двадцать третье октября. Записывалась Федосеева Л.М. По телефону.
- Не он?
- Нет. Звонила женщина. Сказала: нужно оформить завещание для соседа, он пожилой, сам ходить далеко не может.
- И вас это не смутило?
- А что меня должно было смутить? Люди записывают друг друга постоянно. Я проверяю волеизъявление при личной встрече. Он пришёл, я убедилась, что он понимает, что подписывает. Задала вопросы. Он ответил.
- Какие вопросы?
- Стандартные. Как его зовут. Какой год. Кому он хочет оставить имущество. Он назвал Федосееву.
- Сам назвал?
- Сам. Она сидела в коридоре.
Нина вышла и прислонилась к стене. Стена была прохладной, шершавой. В горле стояло что-то тугое, и она сглотнула несколько раз, прежде чем это прошло.
Звонила Лариса. Записывала Лариса. Привозила на такси Лариса. А он «сам назвал». Семидесятивосьмилетний мужчина с когнитивными нарушениями, который путал имя соседа, с которым прожил тридцать лет на одной площадке.
Перед подачей иска Нина решила поговорить с Ларисой. Не для сбора доказательств, а для себя. Ей нужно было увидеть её лицо. Понять.
Она поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру номер семь. Открыли не сразу. Лариса стояла в дверном проёме в бордовом халате и домашних тапочках с помпонами. Без платка она выглядела старше: седые корни на два сантиметра, глубокие морщины вокруг рта.
- Вы ко мне?
- Я Нина. Жена Артёма. Внука Григория Петровича. То есть сына.
- Я знаю, кто вы. Заходите.
Квартира была маленькая: однушка, кухня четыре метра. На стене над диваном висела икона, рядом фотография молодого мужчины в военной форме. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, и земля в них была влажная. Кто-то за ними ухаживал.
- Чай?
- Нет, спасибо.
Нина села на край стула. Лариса села напротив, положив руки на стол. Руки были красные, натруженные, с короткими ногтями.
- Вы знаете, зачем я пришла.
- Знаю. Из-за завещания.
- Да.
Лариса кивнула медленно, как будто голова была тяжёлой.
- Гриша сам захотел. Я его не заставляла. Я за ним пять лет ухаживала. Каждый день. Суп, таблетки, давление мерила. Когда он упал в ванной, я вызвала скорую. Когда у него кошка сбежала, я три дня её искала. Каждый день, Нина.
- Я не сомневаюсь, что вы за ним ухаживали.
- Тогда в чём дело?
Нина посмотрела ей в глаза. Светло-серые, водянистые. В них не было ни злости, ни страха. Только усталость.
- Дело в том, что он был болен. У него были нарушения памяти. Он путал имена. Путал дни. И вы это знали. Вы знали лучше всех, потому что видели его каждый день.
- Он не был сумасшедший.
- Я этого не говорю. Но он не мог полностью понимать, что подписывает. И вы его привели к нотариусу. Вы записали время. Вы вызвали такси.
Лариса сжала губы. Пальцы правой руки нашли край скатерти и начали его мять, медленно, ритмично, как будто считая про себя.
- Я за ним ходила пять лет. Пять лет, Нина. А вы приезжали по субботам с пакетом молока.
Фраза попала точно. Нина почувствовала, как щёки стали горячими, и отвернулась к окну. За окном двор, те же тополя, та же лавочка. Только мороженого никто не ел.
Она встала.
- Лариса Михайловна. Я не говорю, что вы плохой человек. Я говорю, что завещание составлено с нарушениями. И я буду его оспаривать.
- Делайте что хотите. Гриша хотел, чтобы у меня было жильё. Моя квартира муниципальная, я её не могу ни продать, ни оставить. Он это знал.
- Он также знал, что у него есть сын.
- Сын, который прилетает раз в полгода.
Нина не ответила. Вышла, прикрыв за собой дверь тихо, без хлопка. На лестнице снова пахло теми духами. И варёной капустой. И чем-то ещё, чему она не могла найти название.
Иск подали в мае. Марат Ильдарович подготовил документы за две недели: заявление о признании завещания недействительным, медицинская выписка, ходатайство о посмертной судебно-психиатрической экспертизе, список свидетелей.
Суд назначили на июль. Нина думала, что будет долго, но первое заседание прошло быстро: судья приняла иск, назначила экспертизу, определила срок.
Лариса пришла в суд с адвокатом. Молодой парень в очках, лет тридцати, с портфелем, который выглядел дороже его костюма. Он говорил уверенно, ссылался на статьи и практику, настаивал на том, что нотариус подтвердил дееспособность.
Марат Ильдарович слушал, делал пометки и тихо сказал Нине:
- Нотариус не врач. Не имеет квалификации для оценки когнитивных функций. Это мы докажем.
Нина кивнула. Пальцы были ледяными, хотя в зале было жарко. Она сжала их под столом.
Экспертизу делали два месяца. Два месяца Нина жила обычной жизнью: водила детей в школу, готовила ужины, ездила на работу в библиотеку, где расставляла книги по полкам и думала о чужом. О Григории Петровиче, которого она толком не знала. О его квартире с пыльным комодом. О Ларисе, которая варила ему суп каждый день, пока Нина привозила пакет молока по субботам.
Однажды ночью она не могла уснуть и вышла на кухню. Артём нашёл её там в три часа.
- Ты чего?
- Не спится.
Он сел рядом. Молча. Это было непривычно: обычно он сразу предлагал решение. Выпей таблетку. Почитай книгу. Посчитай овец.
- Артём.
- М?
- Тебе не кажется, что мы неправы?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом встал, налил воды и поставил стакан перед ней.
- Она обманом получила завещание от больного старика. Мы правы.
- А если не обманом? Если он правда хотел?
- Нин. Он путал имена. Он звал соседа Витькой тридцать лет. Какое «хотел»?
Она отпила воды. Стакан стукнул о стол громче, чем нужно.
- Я просто думаю. Может, для него это была единственная благодарность, которую он мог выразить. За суп. За таблетки. За то, что кто-то приходил каждый день.
- Благодарность выражают словами. А квартиру оставляют семье.
Он встал и ушёл. Нина осталась сидеть. Вода в стакане дрожала от проехавшего за окном трамвая.
Результаты экспертизы пришли в сентябре. Марат Ильдарович позвонил сам.
- Нина, эксперты дали заключение. Григорий Петрович на момент составления завещания находился в состоянии, при котором его способность понимать значение своих действий и руководить ими была существенно снижена.
- Что это значит?
- Это значит, что суд, скорее всего, признает завещание недействительным. Экспертиза на нашей стороне.
Нина молчала.
- Нина?
- Да. Спасибо. Я услышала.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Сентябрь, листья уже жёлтые. Ровно год назад Лариса вызывала такси, чтобы отвезти Григория Петровича к нотариусу. Он надел костюм. Тот самый, в котором хоронил жену.
Второе заседание было в октябре. Судья зачитала результаты экспертизы. Адвокат Ларисы возражал, просил о повторной экспертизе, ссылался на предвзятость. Судья отказала.
Лариса сидела в первом ряду. Без леопардового платка, в тёмном пиджаке, который был ей велик. Руки на коленях, пальцы переплетены. Она не смотрела на Нину. Смотрела в пол.
Марат Ильдарович представил показания свидетелей. Степан Ильич пришёл лично, в пиджаке и при галстуке. Говорил чётко:
- Гриша последний год был не в себе. Не то чтобы совсем. Но путал. Имена путал, числа путал. Я ему говорю: Гриш, сегодня среда. А он: нет, пятница. И спорит.
Анна Борисовна прислала письменные показания: ей было тяжело приехать. Нотариус Ковалёва подтвердила, что запись на приём делала Федосеева, а не сам Григорий Петрович.
Адвокат Ларисы пытался возразить: записать на приём не значит принудить. Ухаживать за человеком не значит влиять на его волю. Завещание подписано лично, нотариус убедилась.
Судья слушала. Нина тоже слушала. И смотрела на Ларису, которая сидела неподвижно, только пальцы двигались. Мяли край пиджака, как тогда скатерть.
Решение вынесли в ноябре. Завещание признано недействительным. Квартира целиком переходит Артёму как наследнику первой очереди по закону.
Марат Ильдарович поздравил. Артём сказал: молодец. Нина кивнула.
Она поехала в квартиру свёкра. Одна. С тем же пакетом и коробкой из-под бананов, с которыми приезжала в апреле. Нужно было наконец разобрать вещи.
В комоде она нашла ещё кое-что. Не конверт, не документ. Тетрадь в клеёнчатой обложке. Григорий Петрович вёл записи. Не дневник, а скорее список. Что он ел, какое было давление, кто приходил.
«14 марта. Лариса принесла борщ. Давление 150/90. Нинок не приехала, пробки наверное».
«21 марта. Лариса была два раза. Утром каша, вечером котлеты. Артём не звонил».
«3 апреля. Лариса сказала, что фиалки на подоконнике надо пересадить. Я забыл, как пересаживать. Она пересадила».
«17 мая. День рождения. Лариса принесла пирог с яблоками. Артём позвонил. Говорил три минуты».
Нина листала. Страница за страницей. Почерк портился к концу, буквы наползали друг на друга, строчки уезжали вниз. Но имя Ларисы было на каждой странице. Каждой.
Имя Артёма встречалось раз в две-три недели. Имя Нины, реже.
«8 сентября. Лариса водила меня к врачу. Врач сказал: надо ещё раз прийти. Я не хочу. Лариса сказала, что пойдёт со мной».
«29 сентября. Лариса плакала. Я спросил почему. Она сказала: ничего. Но я видел. Наверное, скучает по Виктору».
Виктор. Муж, который умер давно. Фотография в военной форме на стене.
«15 октября. Лариса сказала, что хочет мне помочь с квартирой. Чтобы после меня ей было где жить. Я подумал: правильно. Она одна. Дети не звонят. Муниципальная квартира. Пропадёт после неё».
«23 октября. Ездили к нотариусу. Надел костюм. Лариса купила мне новый галстук. Синий».
Нина закрыла тетрадь. Положила её на комод. Провела пальцем по обложке. Клеёнка была липкой от старости.
Она сидела на кухне Григория Петровича и смотрела на плиту. Старую, газовую, с конфорками, которые он, наверное, уже не мог включить сам. Лариса включала. Лариса варила. Лариса кормила.
Пять лет. Каждый день.
Нина достала телефон и набрала номер Артёма.
- Я прочитала его тетрадь. Записи за последние два года.
- Какие записи?
- Он вёл дневник. Что ел, кто приходил, какое давление. Артём, она была с ним каждый день. Буквально. Каждый. Ты звонил раз в две недели. Я приезжала по субботам.
- И что?
- Он хотел оставить ей квартиру. Не потому что она его обманула. А потому что она была единственным человеком, который был рядом.
Пауза.
- Нин, суд уже вынес решение.
- Я знаю.
- И что ты предлагаешь?
Она посмотрела на плиту. На кастрюлю, которая стояла на задней конфорке с февраля. Пустую, чистую. Лариса, наверное, помыла её в последний раз.
- Я пока ничего не предлагаю. Я думаю.
Она думала две недели. Ходила на работу, расставляла книги, забирала детей, готовила ужин. И думала. Каждый вечер доставала тетрадь и перечитывала записи. Одну за другой. Почерк Григория Петровича, который к концу превращался в волнистую линию с редкими узнаваемыми буквами.
Она думала о том, как Лариса мерила ему давление. Как искала кошку три дня. Как покупала галстук к нотариусу.
И о том, как сама привозила пакет молока, ставила его в холодильник и уезжала. Двадцать минут. По субботам.
В декабре Нина позвонила Марату Ильдаровичу.
- У меня вопрос. Если наследник хочет добровольно выделить долю в квартире другому лицу. Это возможно?
- Конечно. Это его собственность после вступления в наследство. Он может подарить, продать, выделить долю.
- Четверть. Не половину, как в завещании. Четверть.
- Технически, любую долю. Нужно оформить договор дарения. Или сделку купли-продажи за символическую сумму.
Нина помолчала.
- Спасибо.
Она позвонила Артёму.
- Мне нужно с тобой поговорить.
- Опять тетрадь?
- Нет. Не тетрадь. Послушай.
Он слушал. Молча, без перебиваний. Она говорила двенадцать минут. Потом он сказал:
- Ты серьёзно?
- Да.
- Четверть квартиры. Женщине, которая обманом вписала себя в завещание.
- Она не вписала себя. Она привела его. Он подписал сам. Да, он был болен. Да, он не полностью понимал. Но он хотел, Артём. Это видно по тетради. Он хотел, чтобы у неё было жильё.
- И ты предлагаешь отдать ей четверть.
- Не отдать. Подарить. По договору дарения. Четверть, не половину. Это компромисс.
Долгая пауза. Нина слышала его дыхание. Ровное, глубокое. Он так дышал, когда принимал решения.
- Ладно. Пусть будет четверть.
Нина поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру номер семь. Открыли быстро. Лариса стояла в дверях, в том же бордовом халате. Без макияжа. Глаза красные, припухшие.
- Нина.
- Можно войти?
- Заходите.
Она зашла. Села на тот же стул. Лариса села напротив. На столе стояла чашка с остывшим чаем и тарелка с печеньем, которое никто не ел.
- Я прочитала тетрадь Григория Петровича.
Лариса вздрогнула. Еле заметно, но Нина увидела.
- Какую тетрадь?
- Он вёл записи. Каждый день. Что ел, кто приходил. Ваше имя там на каждой странице.
Лариса опустила глаза. Пальцы правой руки снова нашли край скатерти.
- Он вам правда был дорог.
Не вопрос. Утверждение. Лариса кивнула, не поднимая глаз.
- Мы с Артёмом решили подарить вам четверть квартиры. По договору дарения. Не половину, как в завещании. Четверть.
Лариса подняла голову. Нина увидела, как её подбородок дрогнул. Один раз. Потом она сжала губы и выпрямилась.
- Зачем?
- Потому что он этого хотел. Не так, как вышло. Но хотел.
Они сидели молча. За окном шёл мокрый снег. На подоконнике стояли три горшка с фиалками, и земля в них была влажная. Кто-то по-прежнему за ними ухаживал.
Лариса встала, подошла к плите и поставила чайник. Нина не возражала.
- Сахар?
- Нет, спасибо.
- Гриша тоже без сахара пил.
Чайник зашумел. Нина сидела и смотрела на фотографию молодого мужчины в военной форме на стене. Виктор. Муж, которого давно не было. Дети, которые не звонили. Муниципальная квартира, которую нельзя оставить.
Лариса поставила перед ней чашку. Белую, без рисунка, с маленькой трещиной на ручке.
- Спасибо, Нина.
- Не за что.
Договор дарения оформили в январе. Артём прилетел специально, подписал, улетел обратно. Нина ходила к нотариусу одна. К другому нотариусу, не к Ковалёвой.
После оформления она заехала в квартиру свёкра. Там ещё пахло пылью. Комод стоял на месте. Тетрадь в клеёнчатой обложке лежала сверху, где Нина её оставила.
Она открыла последнюю страницу. Запись от тридцатого января двадцать пятого года. За три дня до смерти. Почерк почти нечитаемый. Но одно слово она разобрала.
«Лариса».
Нина закрыла тетрадь, положила обратно и вышла из квартиры. На лестнице пахло капустой, духами и чем-то ещё. Чем-то, для чего наконец нашлось название.
Благодарность. Обыкновенная, тихая, ни на что не похожая благодарность старого человека, который не умел сказать спасибо иначе.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: