Вернувшись из отпуска, Лена обнаружила, что в доме всё изменилось. Шторы, посуда, даже запах. А свекровь стояла на пороге с запасными ключами и улыбкой хозяйки.
Чемодан ещё стоял в подъезде, когда Лена почувствовала запах. Лаванда. Густая, приторная, как в бабушкином шкафу с бельём.
Она толкнула дверь и замерла на пороге.
Коридор выглядел иначе. Не кардинально, нет. Но коврик у двери был другой: вместо их серого с полосками лежал бежевый, с вышитыми розочками по краю. На вешалке висело пальто, которое Лена никогда не видела. Тёмно-зелёное, с крупными пуговицами.
- Лен, ты чего встала? - Костя протиснулся мимо неё с двумя сумками. И тоже остановился. - Это что?
- Я не знаю.
Он поставил сумки. Прошёл в комнату. Лена слышала, как он открывает двери, одну за другой, и каждая скрипит чуть иначе, потому что петли он так и не смазал перед отъездом.
- Лен, - позвал он из кухни. Голос был странный. Не испуганный, не злой. Растерянный, как у ребёнка, который пришёл домой и не узнал свою комнату.
Она сняла кроссовки и пошла на его голос.
Кухня пахла борщом. Свежим, только что сваренным, с той кислинкой, которую даёт квашеная капуста, а не томатная паста. На столе стояла скатерть. Белая, накрахмаленная, с кружевным краем. У них никогда не было скатерти на кухне. Лена ела на голом столе, подкладывая бамбуковые салфетки, и её это устраивало.
Костя стоял у окна и смотрел на подоконник. Там, где раньше жили Ленины кактусы, четыре штуки в глиняных горшках, которые она привезла из Краснодара, теперь стояла герань. Пышная, ярко-красная, в белом пластиковом кашпо.
- Где мои кактусы? - спросила Лена.
Он не ответил. Открыл холодильник. Там было полно еды: банки с вареньем, кастрюля, судки с чем-то мясным, пакет молока, которое они не покупали.
- Костя.
- Я вижу.
- Кто здесь был?
Он закрыл холодильник медленно, как будто боялся, что внутри что-то взорвётся.
- Я знаю кто.
Галина Петровна приехала через сорок минут. Без звонка, без предупреждения. Просто открыла дверь своим ключом, вошла и начала снимать туфли.
Лена сидела на диване в гостиной и ждала. Она уже обошла всю квартиру. В спальне на кровати лежало новое покрывало: стёганое, с цветочным принтом. В ванной появился набор полотенец, которые Лена не покупала, розовых и очень мягких, с вензелем «Г» на уголке. В детской, которую они пока использовали как кабинет, стояла коробка с ёлочными игрушками. В июне.
Костя ходил за ней и молчал. Потом сел на кухне и уставился в телефон.
- Деточки! - Галина Петровна появилась в дверном проёме с пакетом в руках. Рост метр шестьдесят два, крашеные каштановые волосы до плеч, тонкие губы, вытянутые в улыбку. На ней был тот самый бордовый халат, который Лена видела однажды у неё дома. Халат был домашний. Не гостевой. - Как отдохнули? Я вам пирог принесла. С яблоками, как Костенька любит.
Лена посмотрела на мужа. Он не поднял глаз.
- Галина Петровна, - сказала Лена. И сама удивилась, как ровно звучит голос. Внутри всё дрожало, но голос был как стекло. - Вы были в нашей квартире, пока нас не было?
- Ну а как же, Леночка! Я же говорила Косте, что присмотрю. Цветы полить, проветрить. Лето, жара, а у вас окна на юг.
Лена повернулась к мужу.
- Ты ей давал ключи?
- Мам, - Костя наконец оторвался от телефона. - Мы же договаривались. Зайти, полить, уйти.
- А я что сделала? - Галина Петровна прижала пакет к груди. - Я и зашла. И полила. И ушла. Просто я ещё немножко прибралась. У вас же бардак был, Костенька, ты не обижайся. Я как мать не могла мимо пройти.
Немножко. Лена перебирала это слово, пока мыла руки в ванной. Немножко. Новые шторы в спальне: бежевые вместо их тёмно-синих, которые Лена выбирала два месяца, потому что хотела именно этот оттенок, похожий на ночное небо без луны. Новая посуда на кухне: тарелки с позолоченной каёмкой вместо их простых белых из ИКЕА. Переставленная мебель в коридоре. Обувница, которую они не покупали. Коврики, полотенца, скатерть, герань.
И кактусы. Где кактусы.
Она вернулась в комнату. Галина Петровна уже резала пирог на кухне. Слышно было, как нож стучит по доске, ритмично, уверенно, как у человека, который чувствует себя дома.
- Костя, - Лена села рядом с ним и говорила тихо, чтобы из кухни не было слышно. - Она поменяла шторы.
- Я знаю.
- Она выбросила мои кактусы.
- Может, переставила куда-то.
- Куда? На балкон? У нас нет балкона в этой квартире.
- Лен, давай не сейчас.
- А когда? Она пришла сюда с ключами, которые ты ей дал, и устроила здесь филиал своей квартиры. Когда мы будем это обсуждать?
Он потёр переносицу. Привычка, которую Лена знала все восемь лет их совместной жизни. Так он делал, когда не хотел выбирать сторону.
- Она хотела как лучше.
- Она хотела как ей удобно.
Они познакомились на дне рождения общего друга, в маленькой квартире на Таганке, где пахло шашлыком с аэрогриля и кто-то уронил бокал в коридоре. Лене было двадцать шесть. Костя стоял у окна, длинный, сто восемьдесят пять сантиметров, узкие плечи, светлые волосы, чуть вьющиеся на висках. Он держал стакан с соком и не знал, куда себя деть.
Она подошла первая. Спросила, почему он не пьёт. Он сказал: мама говорит, что алкоголь разрушает нейронные связи. И засмеялся, как будто сам понимал, как это звучит.
Тогда ей показалось, что это мило. Мужчина, который слушает маму. Не маменькин сынок, нет. Просто воспитанный. Уважает. Ценит. Всё, чего ей не хватало в предыдущих отношениях, где парни не помнили имён собственных матерей.
Она не знала тогда, что «мама говорит» будет звучать в их доме чаще, чем «я думаю».
Первые два года были хорошими. Они сняли однушку на Бауманской, потом переехали в двушку, которую взяли в ипотеку. Лена работала бухгалтером в строительной фирме, Костя программировал, оба приходили уставшие, ели на диване, смотрели сериалы, и по выходным он готовил омлет с помидорами, а она варила кофе в турке, потому что у них не было кофемашины, и ей нравился ритуал: помешивать, ждать, снимать пенку.
Галина Петровна жила на другом конце Москвы, в Бирюлёво, и приезжала раз в две недели. Привозила еду. Много еды. Кастрюли, банки, пакеты. Каждый раз одно и то же: «Вы же не едите нормально, я знаю». Лена благодарила, убирала в холодильник и потом выбрасывала половину, потому что они не успевали съесть.
А потом визиты стали чаще. Раз в неделю. Два раза. Потом Галина Петровна стала приезжать по будням, когда Лена была на работе.
- Я маме ключи дал, - сказал Костя однажды вечером, между делом, как будто это было так же нормально, как купить хлеб. - Она сказала, ей удобнее заходить, когда нас нет. Не хочет мешать.
Лена отложила вилку.
- Ты дал ей ключи от нашей квартиры?
- Ну, она же мама.
- Она мама. А это наш дом.
- Лен, она ничего плохого не сделает.
Лена подняла вилку обратно. Поковыряла рис. Ничего не сказала. Потому что с Костей нельзя было спорить о его матери. Не потому что он кричал или обижался. Он просто не слышал. Как будто слова о Галине Петровне проходили мимо него, не задевая ни одного нерва.
Галина Петровна стала приходить, когда их не было, и делать вещи. Маленькие, незаметные, но от этого ещё более тревожные. Переставляла кружки в шкафу. Перекладывала полотенца. Однажды Лена обнаружила, что её зимняя куртка висит не на своём месте, а на крючке у двери, и рядом лежит записка: «Леночка, куртку надо в химчистку, подкладка грязная». Почерк аккуратный, учительский, с нажимом на согласных.
Лена стояла с этой запиской в руках и чувствовала, как горят уши. Не от стыда. От чего-то другого. От того, что в её доме кто-то трогал её вещи, оценивал их и оставлял рекомендации.
- Костя, мне некомфортно.
- Ну что она такого сделала? Записку написала. Она заботится.
- Она проверяет мою куртку и пишет мне замечания. Это не забота.
- Ты преувеличиваешь.
Он всегда говорил «ты преувеличиваешь». Эти два слова были как стена. Мягкая, обитая чем-то приятным на ощупь, но всё равно стена. За неё нельзя было пройти.
Отпуск они планировали полгода. Две недели в Грузии: Тбилиси, Батуми, горы, вино, хачапури, длинные вечера на террасе с видом на реку. Лена мечтала об этом так, как мечтают о воздухе, когда сидишь в душной комнате.
Вопрос с ключами возник в последний момент.
- Маме оставим, - сказал Костя. - Она цветы польёт.
- Я попрошу Свету, - ответила Лена. Света, подруга с пятого этажа. Надёжная, спокойная, у которой были свои цветы и которая не стала бы переставлять чужую мебель.
- Зачем Свету, если мама может?
- Потому что я не хочу, чтобы твоя мама была в нашей квартире две недели без нас.
- Лен.
- Что, Лен?
- Она просто цветы польёт.
Тишина. Длинная, плотная, заполненная звуком холодильника и чьей-то музыкой сверху.
- Ладно, - сказала Лена. И знала, что ладно значит не ладно. Но выбирать между ссорой перед отпуском и согласием было легко. Она выбрала тишину.
Грузия была прекрасной. Лена загорела, научилась печь хлеб в тонэ, пила саперави на крыше отеля и впервые за три года почувствовала, что может дышать полной грудью. Костя тоже изменился: расслабился, смеялся громче, по утрам обнимал её, чего дома почти не делал.
Они не говорили о Галине Петровне ни разу за две недели. Это было как правило, которое оба приняли молча.
На десятый день Лена заметила, что Костя переписывается с матерью. Не потому что следила: он сидел рядом, экран был виден. «Всё хорошо, мамочка», «Спасибо, мам», «Лен привет от мамы». Она кивнула. Не стала читать, что писала Галина Петровна. Хватило ощущения: даже здесь, за две тысячи километров, на террасе с видом на Куру, мать была рядом. Незримо, но ощутимо, как запах лаванды.
И вот они стояли в своей квартире, и квартира была не их.
Лена прошлась ещё раз. Медленно, комната за комнатой, как по музею. В кабинете на столе стоял новый светильник: настольная лампа с абажуром, похожая на ту, что была у Галины Петровны дома. Лена помнила, потому что однажды сидела под ней, пока свекровь рассказывала, какой у Кости был режим дня в школе: подъём в шесть, завтрак в шесть тридцать, из дома в семь ровно. Ни минутой позже.
В шкафу Лена нашла стопку постельного белья, которое она не покупала. Поверх стопки лежала записка: «Ваше старое я постирала и убрала в нижний ящик. Это новое, хлопок, 200 нитей, лучше для кожи». И подпись: «Мама».
Не «Галина Петровна». Мама.
Лена сложила записку вчетверо и убрала в карман.
На кухне Галина Петровна разливала чай. Она уже достала чашки, те самые новые, с позолоченной каёмкой, и расставила их на скатерти так, как будто это её дом и она принимает гостей.
- Садитесь, садитесь, - она махнула рукой на стулья. - Я вам чай заварила. Тот самый, который Костенька любит. С бергамотом.
Лена не села. Она стояла в дверном проёме и смотрела на эту картину: свекровь за столом, пирог нарезан, чашки расставлены, пар поднимается. Всё выглядело так тепло и уютно, что постороннему человеку показалось бы идиллией. Заботливая мать. Вкусная еда. Чистый дом.
Но Лена не была посторонним человеком. Она была тем, кто жил здесь. И чей дом перестал быть её домом за четырнадцать дней.
- Галина Петровна, - Лена говорила спокойно, руки прижаты к бёдрам, пальцы сжимают ткань джинсов. - Где мои шторы?
- Какие шторы, Леночка?
- Тёмно-синие. Которые висели в спальне.
- А, эти. Я их сняла, Леночка. Они же тёмные, свет не пропускают. Я светлые повесила, бежевые. Гораздо приятнее. Комната сразу другая стала.
- Где мои шторы сейчас?
- Я их постирала и сложила. Они в пакете, в кладовке. Если хочешь, повесь обратно, но я бы не советовала. Тёмные шторы плохо влияют на настроение, это научный факт.
Лена закрыла глаза. Одна секунда. Две.
- А кактусы?
Галина Петровна поджала губы.
- Леночка. Кактусы, это не цветы. Это сорняк с колючками. Я тебе герань поставила, видишь какая красивая? Цветёт, пахнет, глаз радуется. А кактусы я... ну, убрала.
- Куда убрала?
- На помойку, Леночка. Они уже подсохшие были. Я думала, тебе всё равно.
Лена открыла глаза.
На помойку. Четыре кактуса, которые она привезла из поездки с подругой три года назад. Они ехали поездом до Краснодара, и на вокзале бабушка продавала кактусы в глиняных горшках, маленьких, тёплых от солнца, и Лена купила четыре, потому что один для каждого окна, хотя у них тогда было только два окна. Два кактуса ждали своих окон. Она пересадила их в горшки побольше, и они росли медленно, по миллиметру, и Лена любила это: такую медленную, незаметную, упрямую жизнь.
А теперь они были на помойке. Где-то среди пакетов и объедков, в мусорном баке во дворе, рядом с детской площадкой.
Она повернулась к Косте. Он сидел за столом и держал чашку с чаем обеими руками, как будто в комнате было холодно. Но было не холодно. Был июнь.
- Костя.
- Да.
- Скажи что-нибудь.
Он отпил чай. Поставил чашку. Пальцы оставили влажный след на скатерти.
- Мам, - он не смотрел ни на Лену, ни на мать. Он смотрел на чашку. - Ты, наверное, перестаралась немного.
- Перестаралась? - Галина Петровна выпрямилась. - Я две недели сюда ездила каждый день. Через всю Москву, между прочим. Мне шестьдесят два года, у меня колени болят, и я тащила эти шторы в руках, потому что в метро с большими пакетами неудобно. Я для вас старалась. Для вашего дома.
- Это не ваш дом, - сказала Лена.
Тишина. Холодильник гудел. За окном кто-то вёл ребёнка по двору, слышно было: «Не беги, упадёшь». Галина Петровна смотрела на Лену, и улыбка исчезла с её лица, как будто её стёрли ластиком.
- Что ты сказала?
- Это не ваш дом. Это наш дом. Мой и Кости. И вы не имели права менять здесь что-то без нашего согласия.
Галина Петровна не кричала. Это было бы проще. Крик можно перекричать, или уйти от него, или закрыть дверь. Она делала другое: она замолкала, сжимала губы в тонкую линию и смотрела на сына. Не на Лену. На сына. И в этом взгляде было всё: разочарование, боль, укор, просьба. Без слов, но громче любого крика.
Костя чувствовал этот взгляд. Лена видела, как он сжался, как плечи поехали вверх, как пальцы на чашке побелели.
- Лен, может, давай завтра поговорим? Мы устали, перелёт...
- Нет, Костя. Не завтра.
- Видишь, - Галина Петровна покачала головой. Голос тихий, с дрожью, как у человека, которого несправедливо обидели. - Видишь, как она со мной разговаривает. Я для неё стараюсь, а она. Я же не чужая. Я твоя мать.
- Я знаю, мам.
- Тогда почему ты молчишь? Почему позволяешь так со мной?
Лена смотрела на это и понимала: она уже видела это раньше. Десятки раз. Сотни. Каждый раз, когда она пыталась обозначить границу, Галина Петровна переводила разговор на себя. Её боль. Её усилия. Её жертвы. И Костя каждый раз вставал на сторону матери, не потому что считал Лену неправой, а потому что материнские слёзы были для него как сигнал тревоги, на который он реагировал автоматически, отключая всё остальное.
- Я не говорю, что вы чужая, - Лена присела на стул. Руки на столе, ладонями вниз, как будто держалась за поверхность. - Я говорю, что вы выбросили мои вещи. Поменяли обстановку в моём доме. Без спроса. Это не забота, Галина Петровна. Это нарушение границ.
- Границ? - свекровь подняла брови. - У матери с сыном нет границ.
- У матери с сыном, может, и нет. Но у вас и у меня есть.
Костя вышел на лестницу. Лена слышала, как щёлкнула зажигалка. Он бросил курить два года назад. Бросил, когда Лена попросила. Или когда мать сказала, что курение сокращает жизнь на пятнадцать лет и она не переживёт его раннюю смерть. Лена не знала, чей аргумент сработал. Сейчас это было неважно.
Галина Петровна сидела за столом и плакала. Тихо, аккуратно, промакивая глаза салфеткой с вышивкой, которую тоже принесла сама. Слёзы были настоящие. В этом Лена не сомневалась. Свекровь действительно страдала. Вопрос был в том, от чего.
- Леночка, - она подняла глаза. Покрасневшие, влажные, с потёкшей тушью. - Я просто хотела, чтобы вам было хорошо. Я же вижу: вы молодые, вам некогда. У вас беспорядок, шторы старые, посуда как в общежитии. Я хотела, чтобы вы пришли домой и обрадовались.
- Вы хотели, чтобы наш дом выглядел так, как вам нравится.
- Нет!
- Галина Петровна. Вы повесили шторы, которые нравятся вам. Поставили цветы, которые нравятся вам. Положили скатерть, которая есть у вас дома. Вы не спросили ни разу, чего хотим мы.
Свекровь замолчала. Салфетка в её руках была уже мокрая насквозь.
- Я думала, вы обрадуетесь, - повторила она, но тише.
Лена вышла на лестницу. Костя стоял у окна между этажами и курил, выпуская дым в щель. Лестница пахла бетоном и табаком.
- Ты должен с ней поговорить, - сказала Лена.
- Я поговорю.
- Нет, ты скажешь «мам, ну ладно, не надо было», и она покивает, и через месяц всё повторится. Я не про это.
- А про что?
- Про ключи. Она должна вернуть ключи.
Он затянулся. Щека дёрнулась.
- Лен, это моя мать.
- Я знаю, что это твоя мать. И я восемь лет живу с этим знанием. Но ключи от нашей квартиры должны быть у нас. Не у неё.
- Она обидится.
- Да. Она обидится. А я уже обижена. Разница в том, что я живу здесь. И мне нужно чувствовать, что это мой дом.
Он докурил. Погасил сигарету о подоконник, аккуратно, чтобы не осталось следов. Привычка. Следов не оставлять.
- Если я заберу ключи, она не простит.
- Если ты не заберёшь, я не смогу.
- Что не сможешь?
Лена не ответила. Посмотрела на него. Долго. И он понял. Или не понял, но почувствовал: что-то сдвинулось, и назад уже не сдвинуть.
Они вернулись в квартиру. Галина Петровна мыла посуду. Свою посуду, с позолоченной каёмкой, которую принесла в их дом. Она мыла её бережно, по одной чашке, протирая полотенцем, и расставляла в сушилке ровно, как солдатиков.
- Мам, - сказал Костя. Голос сел. Он откашлялся. - Мам, нам надо поговорить.
- Я слушаю, сынок.
- Мне нужны ключи.
Галина Петровна не обернулась. Продолжала протирать чашку.
- Какие ключи?
- От нашей квартиры. Те, которые я тебе давал.
Она поставила чашку. Медленно, как будто взвешивала каждое движение. Потом повернулась. Лицо было спокойным, но Лена видела, как побелели костяшки пальцев на полотенце.
- Ты хочешь забрать у матери ключи от квартиры своего сына?
- Это наша квартира. Моя и Лены.
- А. Лены.
Одно слово. Но в нём было столько всего, что Лена физически почувствовала, как воздух в кухне стал плотнее.
- Мам, не надо так.
- Как так? Я говорю факт. Лена. Она решает, кому можно иметь ключи от твоего дома, а кому нельзя. Я родила тебя, вырастила, кормила, учила, ночей не спала, когда ты болел, а теперь Лена решает.
- Мы вместе решаем.
- Вместе. - Галина Петровна сложила полотенце. Аккуратно, вчетверо. Положила на стол. - Хорошо. Раз вместе.
Она открыла сумку. Достала связку ключей. Два ключа на кольце с брелоком в виде подковы. Положила на стол. Звук был тихий, но Лена услышала его всем телом.
- Забирай.
И вышла. Не хлопнула дверью. Закрыла тихо, с щелчком, как закрывают за собой навсегда.
Костя сидел за столом, не двигаясь. Ключи лежали перед ним. Брелок-подкова блестел под светом лампы.
- Ты довольна? - спросил он.
- Нет.
- Тогда зачем?
- Потому что это был не вопрос «довольна или недовольна». Это был вопрос, в чьём доме я живу.
Он не ответил. Встал. Убрал ключи в ящик, тот самый, где лежали батарейки, старые квитанции и запасные лампочки. Туда, где вещи лежат годами и никто их не трогает.
Лена осталась на кухне одна. Скатерть белела под лампой. Герань стояла на подоконнике, красная, яркая, как будто кричала.
Она взяла горшок обеими руками. Тёплая земля, пластиковое кашпо, листья чуть липкие. Подержала. Поставила обратно.
Не потому что хотела оставить. А потому что выбрасывать чужое, пусть даже непрошеное, было не в её характере. Она не Галина Петровна.
Ночью она не спала. Лежала на новом покрывале, стёганом, цветочном, и смотрела в потолок. Рядом Костя дышал ровно, но она знала: он тоже не спит. По дыханию знала. Восемь лет. За восемь лет учишься различать сон и притворство.
- Костя.
- М.
- Ты на меня злишься?
Пауза. Длинная, как коридор в их первой съёмной квартире.
- Нет. Я на себя злюсь.
- За что?
- За то, что не сделал этого раньше.
Лена повернулась к нему. В темноте его лицо было почти неразличимо, только контур носа и блик от фонаря на потолке.
- Она позвонит завтра, - сказала Лена.
- Да.
- И будет плакать.
- Скорее всего.
- И скажет, что ты её предал.
- Знаю.
- Что ты ей ответишь?
- Не знаю.
Он повернулся на спину. Помолчал.
- Я тридцать четыре года живу с ощущением, что должен ей за всё. За еду, за школу, за институт, за то, что не бросила, когда отец ушёл. И она это знает. И пользуется. Не со зла, просто. Она так умеет любить. По-другому не может.
- Я понимаю, - сказала Лена.
- Но это не значит, что я должен отдать ей наш дом.
- Нет. Не значит.
Он нашёл её руку в темноте. Пальцы были холодные. Он всегда мёрз по ночам, даже летом.
Утром Лена встала первая. Прошла на кухню. Герань стояла на подоконнике, в утреннем свете выглядела менее крикливой, почти мирной. Скатерть была на месте. Чашки с позолотой сохли в сушилке.
Она достала из шкафа свои чашки, белые, простые, без каёмки. Поставила две на стол. Убрала скатерть, свернула, положила в пакет. Бамбуковые салфетки нашлись в нижнем ящике, куда Галина Петровна их задвинула.
Лена расставила их. Одну себе, одну Косте.
Включила чайник. Достала турку. Кофе был на месте: банка с надписью от руки, «арабика, средний помол». Это была её банка, с ней свекровь ничего не сделала, может быть, не заметила.
Она насыпала кофе, залила водой, поставила на плиту. Помешала ложкой, медленно, по кругу. Пенка поднялась. Лена сняла турку, подождала, поставила обратно. Так делала каждое утро, и в этом ритуале было что-то, что нельзя отнять. Ни ключами, ни шторами, ни записками с вензелями.
За спиной послышались шаги. Костя. Он остановился в дверях, посмотрел на стол. На салфетки. На чашки. На отсутствие скатерти.
- Доброе утро, - сказал он.
- Доброе.
Он сел. Она налила ему кофе. Он обхватил чашку обеими руками, как всегда, и отпил. Маленький глоток. Потом посмотрел на неё.
- Вкусно.
- Знаю.
Галина Петровна позвонила в половине десятого. Лена была в душе, но слышала через дверь, как Костя разговаривает. Голос ровный, тихий, без раздражения, без извинений. Она не разбирала слов, только интонацию. И интонация была новой.
Когда она вышла, он сидел на кровати с телефоном в руке.
- Что сказала?
- Что я выбрал тебя, а не её.
- А ты?
- Сказал, что я выбрал нас. И что это не значит, что я против неё. Но ключи останутся у нас.
- Как она?
- Повесила трубку.
Лена села рядом. Покрывало под ней было мягким, стёганым, чужим. Она провела ладонью по ткани.
- Я поменяю покрывало сегодня, - сказала она.
- Хорошо.
- И шторы верну.
- Ладно.
- А герань.
Она замолчала. Подумала.
- Герань пусть стоит. Пока.
Он кивнул.
Вечером Лена полезла в кладовку за шторами. Пакет стоял в углу, как Галина Петровна и сказала. Внутри лежали тёмно-синие шторы, выстиранные, сложенные ровно. И под ними, на дне пакета, в газету была завёрнута маленькая фотография.
Лена развернула. На фото был мальчик лет пяти, светловолосый, в синей рубашке на пуговицах. Он стоял у окна, на подоконнике рядом с ним стояла герань в горшке. Красная. Точно такая же.
На обратной стороне фотографии, аккуратным учительским почерком: «Костенька, 1996 год. Наш первый подоконник».
Лена держала фото в руках. Долго. Бумага была мягкой от времени, края пожелтели.
Она убрала его обратно в пакет. Достала шторы. Закрыла кладовку.
Шторы она повесила в тот же вечер. Тёмно-синие, тяжёлые, с тем самым оттенком, похожим на ночное небо без луны. Спальня сразу стала их: тёмной, тихой, закрытой.
На подоконнике в кухне стояла герань. Красная, в белом кашпо. Рядом с ней Лена поставила пустой глиняный горшок. Тот самый, в котором рос один из кактусов. Он нашёлся в мусорном ведре в подъезде, чудом не выброшенный.
Горшок был пустой. Земля высохла, по стенкам шли белёсые разводы от воды. Но он стоял. Занимал своё место.
Галина Петровна не звонила три дня. На четвёртый прислала сообщение: «Костя, у меня давление. 150 на 95».
Костя показал Лене. Она прочитала и отдала телефон.
- Поезжай к ней, - сказала.
- Ты уверена?
- Она твоя мать. Давление это серьёзно. Поезжай.
Он уехал. Вернулся через четыре часа с пустыми руками и странным выражением лица.
- Как она?
- Нормально. Давление сто тридцать на восемьдесят. Она борщ варила, когда я приехал.
- А сто пятьдесят?
- Было утром. Или не было. Тонометр показывает то, что показывает.
Лена кивнула.
- Она спрашивала про ключи?
- Два раза.
- А ты?
- Сказал то же самое, что вчера. Что ключи у нас. Что мы её любим. Что она может приезжать в гости, когда хочет, но в гости, а не как хозяйка.
- Как она отреагировала?
- Положила мне с собой банку огурцов и не попрощалась.
Лена улыбнулась. Первый раз за три дня.
Прошло две недели. Галина Петровна приехала в субботу, к обеду. Позвонила в дверь. Именно позвонила, не открыла ключом. Стояла на пороге в летнем платье, в руках пакет с едой и новый кактус в горшке.
- Это тебе, - сказала она Лене, не глядя в глаза. - В цветочном были. Не знаю, тот ли сорт, но похож.
Лена взяла горшок. Маленький, глиняный, тёплый от летнего солнца. Кактус был крохотный, с двумя отростками, похожими на поднятые руки.
- Спасибо, - сказала Лена.
Галина Петровна кивнула. Прошла в коридор. Посмотрела на вешалку, где больше не было её пальто. Посмотрела на пол, где лежал серый коврик с полосками.
- Я пирог принесла, - сказала она. - С вишней. Если вы не против.
- Мы не против, - ответил Костя из кухни.
Свекровь прошла на кухню. Увидела бамбуковые салфетки вместо скатерти. Чашки без позолоты. Тёмно-синие шторы, видные из коридора через открытую дверь спальни. И герань на подоконнике, рядом с пустым горшком.
Она ничего не сказала. Села за стол. Лена поставила перед ней чашку чая.
Обычную белую чашку.
После обеда Галина Петровна помыла за собой тарелку. Одну. Свою. Высушила, убрала. Потом надела туфли у двери и обернулась.
- Я поеду, - сказала. - Далеко ехать.
- Мам, может, останешься? - Костя подошёл к ней. - Чай ещё попьём.
- Нет, сынок. Мне пора.
Она посмотрела на Лену. Долго, внимательно, как будто видела впервые.
- Шторы красивые, - сказала тихо. - Цвет красивый. Как ночное небо.
И ушла.
Лена стояла в коридоре и слушала, как каблуки стучат по лестнице. Один пролёт, второй, третий. Потом хлопнула подъездная дверь.
На подоконнике стоял новый кактус. Маленький, с поднятыми отростками. Рядом герань. Рядом пустой глиняный горшок.
Лена подошла и переставила кактус ближе к свету. Земля в горшке была влажной. Кто-то полил его перед тем, как подарить.
Она постояла у окна. Двор внизу был залит солнцем. Галина Петровна шла к остановке, маленькая фигура в летнем платье, и не оглядывалась.
Лена отошла от окна и пошла на кухню мыть посуду. Воды было много. Она открыла кран на полную и слушала, как вода бьёт по дну раковины, ровно, сильно, как будто смывает что-то, чему давно пора уйти.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: