Галина четырнадцать лет ждала, что станет легче. Что он изменится, что перестанет, что однажды скажет правду. Но когда самолёт оторвался от полосы, она набрала номер, который хранила в заметках полгода.
Самолёт вылетал в шесть сорок. Галина стояла у окна в спальне и смотрела, как такси разворачивается во дворе, задевая фарами мокрый снег на газоне.
Он даже не поцеловал на прощание. Крикнул из прихожей: «Ну всё, я поехал», и хлопнул дверью так, что качнулась вешалка.
Вешалка. Старая, деревянная, с облупившимся лаком на левом крючке. Они купили её на барахолке в первый год после свадьбы. Артём тогда сказал: «Смотри, антиквариат». А Галина подумала: просто старая вешалка. Но промолчала.
Она вообще часто молчала.
Дети спали. Лёшке было тринадцать, Соне девять. Оба привыкли, что папа уезжает. Лёшка давно перестал выходить прощаться, а Соня каждый раз рисовала открытку и клала в чемодан. Артём ни разу не упомянул ни одну из них. Галина находила открытки потом, в карманах грязных рубашек, скомканные, когда разбирала стирку.
Она достала телефон. Экран осветил лицо, и в тёмном стекле окна отразилась женщина, которую она не сразу узнала. Тени под глазами, сухие губы, волосы стянуты резинкой так туго, что виски ныли.
В заметках, в самом низу, за списком продуктов и паролем от домофона матери, был номер. Она сохранила его в августе, когда нашла вторую квартиру.
Вторую квартиру она нашла случайно. Искала в телефоне Артёма номер сантехника, потому что потёк кран на кухне, а он был в Новосибирске, или в Екатеринбурге, или ещё где-то. Командировки давно слились в одно длинное отсутствие.
В папке «Загрузки» лежал договор аренды. Однокомнатная, улица Бехтерева, сорок две тысячи в месяц. Дата заключения: март. Галина посчитала. Пять месяцев. Он платил за эту квартиру пять месяцев, пока она экономила на детской обуви и покупала Соне кроссовки на размер больше, чтобы хватило на два сезона.
Пальцы онемели. Она положила его телефон точно туда, откуда взяла, экраном вниз, на подлокотник дивана. Потом пошла в ванную и включила воду. Не умываться. Просто чтобы был звук.
Вода текла минут двадцать. Галина сидела на краю ванны и смотрела, как струя бьёт по эмали, оставляя мутный след от известкового налёта. В голове было пусто. Не больно, не страшно. Пусто, как в квартире в первый день после переезда, когда ещё нет мебели и голоса отскакивают от стен.
Потом она выключила воду, вытерла руки полотенцем и открыла браузер.
Она искала методично. Не как женщина, у которой горит земля под ногами. Как бухгалтер, которым она и была: двенадцать лет в строительной компании, отчётность, налоги, цифры, которые не врут.
Квартира записана на них обоих. Купили в ипотеку, погасили четыре года назад. Машина на нём. Дача на его матери, но деньги на строительство были общие. Гараж, который он сдавал через знакомого. Два вклада: её, на чёрный день, сто восемьдесят тысяч. Его она не знала.
Галина завела таблицу. Не в телефоне, а в обычной тетради, клетчатой, Сониной, с единорогом на обложке. Столбцы: «что», «на кого», «сколько», «документы». Заполняла по вечерам, когда дети ложились спать. Артём звонил раз в два дня, спрашивал, как дела. Она говорила: нормально. Он говорил: ну ладно. И вешал трубку.
В сентябре она позвонила подруге Рите.
- Рит, у тебя был нотариус, когда ты с Вадимом разводилась?
- Был. А тебе зачем?
Галина помолчала. В трубке шуршало, и где-то далеко, у Риты, лаяла собака.
- Просто узнать.
- Галь.
- Что?
- Ты серьёзно?
Она не ответила. Рита продиктовала номер.
Шесть месяцев. Она ждала шесть месяцев. Не потому что сомневалась. Потому что хотела сделать всё правильно.
В октябре сходила к юристу. Бесплатная консультация в районном центре помощи, кабинет на втором этаже, пахнет линолеумом и чужим кофе. Юрист, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и кольцом на каждом пальце, кроме безымянного, выслушала и сказала:
- Квартиру будете делить?
- Да.
- Дети с вами останутся?
- Да.
- Алименты?
- На обоих. Лёше тринадцать, Соне девять.
- На двоих это треть его дохода. Официальный доход знаете?
Галина знала. Она всё знала. Она была бухгалтером.
Юрист посмотрела на неё поверх очков и кивнула. Не с сочувствием, а с чем-то похожим на уважение.
- Соберите документы. Свидетельство о браке, свидетельства о рождении, выписку из ЕГРН на квартиру, справку о доходах. Если есть доказательства его расходов на стороне, тоже пригодится.
Галина достала тетрадь с единорогом.
- У меня всё здесь.
Ноябрь она провела в копировальном центре. Ксерокопии, сканы, заверенные распечатки. Паспорта, документы на квартиру, на машину. Скриншоты переводов, которые Артём делал с общего счёта. Сорок две тысячи каждый месяц, как по расписанию, первого числа. Иногда двадцать седьмого, когда первое выпадало на выходной. Он был аккуратен в своём обмане.
Галина не чувствовала злости. Она пыталась, честно. Садилась вечером, когда дети засыпали, брала ту самую тетрадь и пробовала разозлиться. Но внутри было другое. Не злость, не обида. Что-то плотное, тяжёлое, как мокрое полотенце, которое выжали не до конца.
Однажды Соня спросила:
- Мам, а почему ты всё время в тетрадке пишешь?
- Считаю.
- Что?
- Всё.
Соня подумала и сказала:
- Ты как в школе.
Галина улыбнулась. Первый раз за долгое время улыбка не потребовала усилий.
В декабре позвонил Артём. Не из командировки, просто вечером, с работы. Голос был мягкий, почти нежный. Это всегда означало одно: он что-то хотел.
- Галь, я тут подумал. Может, на Новый год к моим поедем? Мать обидится, если не приедем.
- Хорошо.
- Ну и отлично. Я ей скажу.
Он повесил трубку. Галина сидела на кухне, держала телефон обеими руками и смотрела на холодильник. На магнитах висели Сонины рисунки. Семья: мама, папа, Лёша, Соня, кот, которого у них не было. Соня рисовала кота на каждом рисунке. Просила уже три года.
Кота не заводили, потому что Артём не любил животных. Потому что шерсть. Потому что запах. Потому что ответственность. Это слово в его устах звучало особенно.
Новый год у свекрови Галина пережила молча. Зинаида Павловна, семьдесят два года, рост метр пятьдесят восемь, голос на три квартала, накрыла стол на двенадцать персон, хотя за столом сидели семеро. Салатов было шесть видов. Галина знала, потому что резала четыре из них.
- Галочка, а оливье ты с колбасой или с мясом?
- С колбасой, Зинаида Павловна.
- С колбасой! Артём, слышишь? С колбасой! А я тебе говорила, что с мясом лучше.
Артём не слышал. Он сидел в соседней комнате и смотрел в телефон. Лёшка сидел рядом с ним и тоже смотрел в телефон. Они были похожи в этот момент до одурения: одинаковый наклон головы, одинаково сгорбленные плечи, одинаковое безразличие к тому, что происходит за стеной.
Соня крутилась на кухне, и Зинаида Павловна отгоняла её от плиты полотенцем.
- Обожжёшься! Галя, скажи ей.
- Соня, отойди.
- Мам, а когда торт?
- После двенадцати.
- А сколько сейчас?
- Девять.
- Это три часа!
- Да.
Соня ушла, волоча за собой плюшевого зайца с оторванным ухом. Зинаида Павловна покачала головой.
- Избалованная.
Галина промолчала. Взяла нож и продолжила резать огурцы. Тонко, ровно, как всегда.
В половине двенадцатого, когда все сели за стол, Артём разлил шампанское и произнёс тост. Что-то про семью, про то, что главное не подарки, а люди рядом. Галина слушала, и ей казалось, что она смотрит фильм с выключенным звуком. Губы двигаются, слова есть, но они не про неё. Не про них. Может, никогда и не были.
Она подняла бокал. Чокнулась. Пригубила. Шампанское было тёплым и кислым.
Соня залезла к ней на колени и обняла за шею.
- Мамочка, с Новым годом.
- С Новым годом, зай.
Галина прижала дочь к себе и на секунду закрыла глаза. Под веками было темно и тепло. Как в детстве, когда прячешься под одеялом и весь мир исчезает.
В январе Артём улетел в Казань. Потом в Самару. Потом куда-то ещё, Галина уже не запоминала. Она ходила на работу, забирала Соню из школы, проверяла у Лёшки уроки, готовила ужин, стирала, гладила. Всё как обычно. Только по вечерам доставала тетрадь.
В ней уже не было пустых страниц. Единорог на обложке смотрел глазами-сердечками, а внутри, столбец за столбцом, была вся их жизнь. Четырнадцать лет, разложенные на цифры.
Иногда она перечитывала и удивлялась. Не суммам. Не фактам. Тому, сколько времени ей понадобилось, чтобы увидеть то, что видела всегда. Как будто знать и осознать это два разных действия, между которыми может поместиться целая жизнь.
В феврале позвонила Рита.
- Ну что, ты решилась?
- Давно решилась.
- И?
- Жду командировку.
- Зачем ждёшь?
- Чтобы спокойно.
Рита помолчала. В трубке зашуршало, будто она перекладывала что-то, и далёкий голос сказал «мам, где мой шарф».
- Галь, ты меня пугаешь иногда. Ты так спокойно об этом говоришь.
- А как надо?
- Не знаю. Кричать? Плакать?
- Я кричала. Четырнадцать лет кричала. Внутри.
Рита не нашла, что ответить.
Командировка выпала на март. Артём собирал чемодан в воскресенье вечером. Галина сидела на кровати и смотрела, как он складывает рубашки. Ровно, манжетами внутрь. Он всегда аккуратно складывал вещи. И в чемодан, и по жизни. Аккуратно врал, аккуратно переводил деньги, аккуратно улыбался, когда возвращался.
- Мне на неделю, может, на десять дней, если затянется.
- Хорошо.
- Там Лёшке на карту кинь за обеды, я забуду.
- Кину.
Он посмотрел на неё. Секунду, не больше. Потом застегнул молнию на чемодане и вышел в коридор.
Галина услышала, как он зашёл в детскую. Что-то сказал Соне. Соня засмеялась. Потом тишина, шаги, входная дверь.
Вешалка качнулась.
Она подождала двадцать минут. Не потому что боялась, что он вернётся. Артём никогда не возвращался за забытыми вещами. У него в машине всегда лежал запасной комплект: зарядка, наушники, щётка. Он всё предусматривал.
Она подождала, потому что хотела тишину. Настоящую, полную, без его шагов, без его голоса, без шуршания его куртки в прихожей.
Двадцать минут. Потом набрала номер.
Нотариус приехал в десять утра. Александр Ильич, пятьдесят шесть лет, седые виски, портфель из коричневой кожи с потёртой ручкой. Пахнуло холодом с улицы и чем-то хвойным, может, от шарфа.
- Галина Сергеевна?
- Да, проходите.
Он разулся в прихожей. Аккуратно, по-старомодному, поставил ботинки ровно у стены. Галина провела его на кухню. Чайник уже кипел.
- Чай? Кофе?
- Спасибо, воду, если можно.
Она налила воду в стакан. Прозрачный, без рисунка. Поставила перед ним на стол, рядом с папкой документов, которую достала из шкафа в спальне, с верхней полки, из-за зимних свитеров.
Александр Ильич открыл портфель. Бумаги, печати, ручка. Всё разложил на столе методично, каждый предмет на своём месте.
- Итак. Вы хотите оформить соглашение о разделе имущества?
- Нет. Заявление о согласии на расторжение брака. Нотариально заверенное.
Он поднял глаза.
- Вы понимаете, что для расторжения брака при наличии несовершеннолетних детей нужно обращаться в суд?
- Понимаю. Заявление о согласии нужно, чтобы суд мог рассмотреть дело без его личного присутствия. Он в командировках постоянно, может затянуть процесс.
- Это заявление подаёт он, не вы.
- Знаю.
Она помолчала. За стеной, в детской, Соня разговаривала с плюшевым зайцем. Голос тихий, серьёзный, как будто объясняла ему что-то важное.
- Мне нужно другое. Заверить опись совместного имущества. И мою подпись на исковом заявлении.
Александр Ильич кивнул.
- Покажите документы.
Галина открыла папку. Выписка из ЕГРН. Свидетельства о рождении. Свидетельство о браке. Справки с работы. Выписки с банковских счетов. Скриншоты переводов, распечатанные на принтере, каждый с датой и суммой.
Нотариус взял первый лист, поднёс к глазам и начал читать. Галина сидела напротив. Руки на коленях. Спина прямая. На плите тихо пощёлкивал газ, остывая после чайника.
- Это всё ваши документы? Собирали сами?
- Сами.
- Грамотно.
Он не спросил зачем. Не спросил, уверена ли она. Не посмотрел с жалостью. Просто работал. Лист за листом, печать за печатью. Ручка скрипела по бумаге, и Галине казалось, что этот звук, ровный, деловой, без эмоций, и есть звук свободы. Не тишина, не хлопок двери, не крик. Скрип ручки по графе «подпись».
Соня вышла из комнаты, заглянула на кухню.
- Мам, а кто это?
- Дядя по работе. Иди поиграй, зай.
- А он будет обедать?
- Нет.
Соня посмотрела на Александра Ильича, потом на бумаги, потом на маму. Что-то промелькнуло в её лице, мгновенное, как тень от облака за окном. Она ушла, не сказав больше ни слова.
Галина проводила её взглядом и сглотнула. Горло стянуло.
Процедура заняла полтора часа. Александр Ильич заверил всё, что нужно, объяснил порядок подачи, дал визитку знакомого адвоката.
- На всякий случай. Если будет оспаривать раздел.
- Спасибо.
Он собрал портфель, застегнул, выпрямился.
- Галина Сергеевна, одно хочу сказать. Не как нотариус, а просто. У вас порядок в документах лучше, чем у половины моих корпоративных клиентов.
Она не знала, что на это ответить. Поэтому просто кивнула.
Он ушёл. Щёлкнул замок. Вешалка не качнулась.
Галина вернулась на кухню. Стакан с водой стоял на столе, полупустой. Она вылила воду в раковину, вымыла стакан и поставила в сушилку. Потом села за стол. На скатерти остались вмятины от печатей.
Тетрадь с единорогом лежала в папке, между выписками из ЕГРН. Галина достала её, открыла на последней заполненной странице. Последняя строка: «нотариус, 4 марта, 8 700 руб.».
Она перевернула страницу. Чистый лист. Клеточки, ровные, одинаковые, уходящие к краю.
Первый раз за полгода ей нечего было записывать.
Лёшка пришёл из школы в три. Бросил рюкзак в прихожей, прошёл на кухню, открыл холодильник.
- Мам, есть нечего.
- Суп на плите.
- Суп это не еда.
- Суп это еда. Разогрей.
Он разогрел. Сел за стол, ел молча, уставившись в телефон. Галина сидела напротив и пила чай. Обычный вечер. Обычная кухня. Только папка с документами лежала теперь не на верхней полке шкафа, а в нижнем ящике комода, под её свитерами. Ближе.
- Мам.
- Что?
- У тебя глаза красные.
- Луком пахнет. Резала.
Лёшка посмотрел на плиту. Никакого лука на плите не было. Но он не стал спрашивать. Ему было тринадцать, и он уже умел не спрашивать, когда мама говорит неправду. Это умение он освоил раньше, чем алгебру.
Вечером Галина уложила Соню. Зайца положили на подушку рядом, накрыли одеялом до оторванного уха.
- Мам, а папа когда приедет?
- Через неделю.
- А потом опять уедет?
- Не знаю, зай.
- Он всегда уезжает.
Галина поправила одеяло. Провела рукой по Сониным волосам, тёмным, как у неё самой, только мягче и без единого седого.
- Спи.
- Мам.
- Что?
- А мы кота заведём?
Галина почувствовала, как что-то сдвинулось. Не в груди. Глубже. Там, где живут решения, которые уже приняты, но ещё не произнесены вслух.
- Заведём.
Соня улыбнулась и закрыла глаза. Через минуту она уже спала, и её дыхание было таким ровным, таким спокойным, что Галина ещё какое-то время сидела на краю кровати и просто слушала.
Артём позвонил через два дня.
- Как дела?
- Нормально.
- Дети?
- Хорошо.
- Ну ладно.
Пауза. Галина слышала на фоне чей-то смех. Женский. Далёкий, может, телевизор, может, нет. Раньше она вслушивалась. Раньше это имело значение.
- Артём.
- Что?
- Когда вернёшься, нам надо поговорить.
Тишина. Длинная, тягучая, как карамель, которую тянут с ложки.
- О чём?
- Приедешь, поговорим.
- Галь, ты меня пугаешь.
- Ничего страшного. Просто поговорим.
Он помолчал ещё. Потом сказал «ладно» и повесил трубку. Галина положила телефон на стол, экраном вниз. Привычка. Она переняла её у него и только сейчас это поняла.
Она встала, подошла к окну. Двор был пустой, фонарь качался от ветра, и тени ходили по мокрому асфальту, как маятник. Март. Снег ещё лежал вдоль забора, грязный, ноздреватый, но уже мягкий. Скоро растает.
На подоконнике стоял горшок с фиалкой, которую Соня притащила из школы в октябре. Галина поливала её каждое утро, хотя не любила цветы на подоконниках. Фиалка разрослась, выпустила три новых листа, и один из них, самый маленький, тянулся к стеклу, к свету, упрямо, неловко, как ребёнок, который встаёт на цыпочки, чтобы дотянуться до чего-то важного.
Артём вернулся через девять дней. Вошёл тихо, что было непривычно. Обычно он хлопал дверью, ронял ключи на тумбочку, кричал «я дома» в пустоту квартиры.
Сейчас он стоял в прихожей и стягивал ботинки, не поднимая головы. Галина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
- Привет.
- Привет.
Он посмотрел на неё. Быстрый взгляд, оценивающий, как смотрят на чужого человека в метро: что на ней надето, как выглядит, чего ждать.
- Ты говорила, поговорить надо.
- Да. Дети у мамы.
- Ты их отвезла специально?
- Да.
Он прошёл на кухню. Сел на свой стул. Тот, что у стены, с поцарапанной ножкой, который он всегда чуть отодвигал, чтобы вытянуть ноги.
- Ну.
Галина села напротив. Между ними стоял стол, на котором ещё позавчера лежали нотариальные документы. Сейчас на нём была только клеёнка и солонка. Та самая, белая, с трещиной на крышке.
- Артём, я подаю на развод.
Он не дёрнулся. Не побледнел. Просто перестал двигаться, как будто из него вынули батарейку.
- С чего вдруг?
- Не вдруг.
- Галь, ты что, серьёзно?
- Я знаю про квартиру на Бехтерева.
Тишина. Где-то за стеной соседи смотрели телевизор, и приглушённый голос ведущего звучал как бормотание.
Артём потёр переносицу. Привычка. Он всегда так делал, когда выигрывал время.
- Это рабочая квартира. Для командировок, когда прилетаю поздно.
- В нашем городе. Для командировок. В нашем городе.
Он открыл рот и закрыл. И опять открыл.
- Кто тебе сказал?
- Никто. Я нашла договор аренды в твоём телефоне. В августе.
- В августе?!
- Да.
- И ты полгода молчала?!
- А ты четырнадцать лет.
Его лицо изменилось. Не выражение, а само лицо, как будто кожа натянулась на скулах, стала суше, жёстче.
- Галина, давай не будем горячиться.
- Я не горячусь. Документы готовы. Исковое заявление подготовлено. Имущество описано.
- Какое имущество? Что ты несёшь?
- Квартира, машина, вклады. Я всё посчитала.
Он встал. Стул скрипнул по полу, и этот звук, резкий, короткий, прошёл по кухне как выстрел.
- Ты что, ко мне в телефон лазила? Ты рылась в моих вещах?
- Я искала номер сантехника. У нас кран тёк. Ты был в командировке.
- И поэтому ты решила разрушить семью?
Галина посмотрела на него. Долго, спокойно, как смотрят на стену, которую давно пора было снести.
- Семью разрушила не я.
Он кричал ещё минут двадцать. Не на неё. В пространство. В потолок. В стены, которые слышали всё это много раз, только по другим поводам.
Что она неблагодарная. Что он работает как вол. Что у всех бывает. Что она не понимает. Что он не виноват. Что это временное. Что он хотел рассказать, но ждал момент.
Галина сидела за столом и слушала. Не слова. Паузы между словами. В них было всё: растерянность, злость, страх. Он боялся. Первый раз за четырнадцать лет она видела, что он боится.
- Ты хоть подумала о детях?
- Каждый день. Четырнадцать лет.
- Это шантаж.
- Это факт.
Он сел обратно. Руки на столе, пальцы сцеплены. Костяшки белые.
- И что ты хочешь?
- Развод. Раздел имущества. Алименты на детей по закону.
- Я не дам тебе квартиру.
- Это не тебе решать. Суд решит.
- Суд!
Он засмеялся. Горько, некрасиво, с оттяжкой, как человек, который смеётся, потому что плакать стыдно.
- Ты всё спланировала.
- Да.
- Как робот.
- Как бухгалтер.
Он ушёл спать в гостиную. Диван заскрипел под его весом. Галина лежала в спальне и слушала тишину. Не пустую тишину, как тогда, в августе, над ванной с текущей водой. Другую. Плотную, заполненную чем-то новым.
За окном шёл дождь. Первый весенний, лёгкий, почти ненастоящий. Вода стекала по стеклу, и фонарь во дворе двоился, троился, рассыпался на сотни мелких огней.
Она достала телефон. Открыла заметки. Удалила номер нотариуса. Он больше не нужен.
Потом открыла другую заметку. Чистую. И написала: «Кот. Рыжий. Для Сони».
Утром она встала в шесть. Артём спал на диване, укрывшись пледом, который она связала три зимы назад, когда ходила на курсы вязания, потому что надо было куда-то девать вечера.
Она прошла мимо него на кухню. Поставила чайник. Достала две кружки, по привычке. Потом убрала одну обратно в шкаф.
Чайник закипел.
Она налила чай в свою кружку, белую, с отколотым краем, и села за стол. На скатерти ещё были видны вмятины от нотариальных печатей, если знать, куда смотреть. Она знала.
Фиалка на подоконнике повернулась к свету новым листом.
Через неделю она подала заявление в суд. Лёшка узнал первым, не от неё, а потому что услышал разговор по телефону.
- Мам, вы разводитесь?
Она стояла у раковины. Вода текла по рукам. Горячая, почти обжигающая, и она не убирала руки.
- Да.
- Из-за папы?
- Из-за многих вещей.
- Он изменял?
Галина выключила воду. Вытерла руки. Полотенце было влажным, она повесила его криво, и оно тут же сползло на пол.
- Лёш, это между мной и папой.
- Мне тринадцать, а не пять.
- Именно поэтому.
Он посмотрел на неё. В его глазах, тёмно-карих, Артёмовых, было что-то взрослое и незнакомое. Какая-то тяжёлая, ранняя мудрость, от которой у Галины подогнулись колени.
- Я всё равно узнаю.
- Узнаешь. Когда будет время.
- Какое время?
- Правильное.
Он ушёл к себе. Дверь не хлопнул. Закрыл аккуратно, придержав ручку, чтобы не щёлкнул замок. И от этой аккуратности ей стало больнее, чем от любого крика.
Соня узнала позже. Галина сама ей сказала, вечером, перед сном, сидя на краю кровати рядом с плюшевым зайцем.
- Зай, мы с папой будем жить отдельно.
- Как у Маши из класса?
- Примерно.
- А папа будет приходить?
- Да. Он будет тебя забирать на выходные. И Лёшу.
Соня молчала. Трогала заячье ухо, то, которое оторвано, крутила ниточку, торчащую из шва.
- А кот? Ты же обещала кота.
- Обещала. Заведём.
- Рыжего?
- Какого хочешь.
- Рыжего.
Соня закрыла глаза. Её пальцы отпустили заячье ухо. Дыхание выровнялось.
Галина сидела и думала, что дети принимают правду проще, чем взрослые. Может, потому что не успели нарастить ту корку привычки, через которую правда не проходит.
А может, потому что они давно всё знали.
Суд назначили на апрель. Артём сначала не хотел подписывать ничего, грозился, звонил каждый вечер, уговаривал, потом злился, потом снова уговаривал. Классическая схема, думала Галина, как из учебника. Только учебник она не читала, а просто наблюдала.
В конце марта он пришёл забрать вещи. Часть вещей. Два чемодана, куртку, коробку с инструментами.
- Ты это всерьёз.
- Да.
- Галь, может, давай попробуем. Я закрою ту квартиру. Мне не нужна.
- Мне тоже.
Он стоял в прихожей, и вешалка была у него за спиной. Старая, деревянная, с облупившимся лаком. Тогда, четырнадцать лет назад, он назвал её антиквариатом. Сейчас она была просто старой вешалкой.
- Ты изменилась.
- Может быть.
- Ты стала жёсткая.
- Я стала честная.
Он открыл дверь. Постоял. Обернулся.
- Соне скажи, что я в выходные заберу.
- Скажу.
Дверь закрылась. Вешалка качнулась. Один раз, второй, третий. И замерла.
Галина стояла в прихожей и слушала, как затихают его шаги на лестнице. Потом тишина. Потом хлопнула дверь подъезда, далёкая, приглушённая, как звук, который доносится из-под воды.
Она подошла к вешалке. Провела пальцем по облупившемуся лаку. Под ним было светлое дерево, гладкое и тёплое.
Четырнадцать лет. Не мало и не много. Просто столько, сколько понадобилось.
На кухне закипал чайник. В детской Соня разговаривала с зайцем. За окном шёл дождь, и двор блестел, и лужи отражали небо, серое, низкое, мартовское.
Всё было как обычно.
Или нет. Не как обычно.
Одна кружка на столе.
И этого было достаточно.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: