Две гранаты.
Две недели ожидания... Глеб, Барс и Череп звонили своим девчонкам только два раза. Короткие, рубленые разговоры, в которых не было места лишним словам. «Живы. Нормально. Любим. Берегите себя. Скоро будем». Потом ещё три сообщения — сухие, казённые, без смайлов и объяснений. И тишина. Глубокая, тяжелая тишина, в которой каждый гудок неотвеченного телефона звучал как приговор.
Катя и Мирослава все праздники провели вместе. Катя почти переселилась к подруге , пришла с небольшой сумкой, в которой лежали смена белья, любимая кружка и пачка успокоительного чая. Поставила сумку в углу прихожей, вздохнула: «Можно, я у тебя побуду?». Мира молча обняла её. Во-первых, так спокойнее вдвоём когда рядом есть кто-то, кто понимает твою боль без слов. Во-вторых, вдруг что... Они ж теперь отвечали не только за себя, но и за детей, которых носили. У Мирославы уже появился небольшой животик — округлость, еле заметная под свитером, которая при каждом движении напоминала о том, что внутри зреет новая жизнь. Катя пока только знала о своем положении , срок был маленький, но она уже чувствовала и вела себя по-другому: осторожнее, тише, будто прислушиваясь к себе.
Кира звонила несколько раз в день. Требовала новостей, не верила в «связь плохая», требовала, чтобы Мира сказала правду. Но правды не было. Было только ожидание — вязкое, тягучее, как весенняя грязь под ногами.
— Кир, всё будет хорошо, — говорила Мира, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Они вернутся.
— Ты уверена?
— Уверена.
Кира замолкала, потом начинала рассказывать о своих экзаменах, о том, как репетитор хвалит её за успехи, о том, что она уже почти не боится ЕГЭ. Мира слушала и чувствовала , сестра тоже , переживает и ждёт. Просто не говорит.
Родители тоже беспокоились. Елена Павловна звонила дважды в день, Борис Ильич один раз, вечером. Говорил коротко, по-деловому, но в голосе сквозила тревога: «Как ты? Ничего не случилось?». Мира отвечала: «Всё нормально, папа. Связь плохая».
Мира и Катя всех родителей успокаивали одной и той же фразой: «Там связь плохая». Это была ложь, но ложь во спасение. Потому что если бы они сказали правду , что ни Глеб, ни Андрей, ни Григорий не выходят на связь уже двенадцать дней, то тревога стала бы всеобщей, и тогда было бы уже не до успокоения.
В городке каждая жена, чей муж улетел на внеплановые «учения», старалась делиться новостями. Встречались на лавочках у подъездов, обменивались короткими фразами: «Звонил?», «Нет», «У меня тоже». Смотрели в одну сторону — туда, где за горизонтом, в горах, что-то происходило. Только новостей не было. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого звонка, каждого шороха в трубке.
Мира работала, но это её не отвлекало. Она вела уроки, проверяла тетради, ставила оценки. Но в голове постоянно крутилось: «Где он? Что с ним? Жив ли?». Она входила в класс, улыбалась детям, объясняла грамматику, а внутри всё сжималось в тугой комок страха. Школа знала об «учениях» . Галина Сергеевна сама была женой офицера, сама прошла через это не раз. Никто не задавал лишних вопросов, не лез с сочувствием. Просто иногда кто-то подходил, молча клал руку на плечо и уходил. Этого было достаточно. Атмосфера... как перед грозой , затишье, когда небо уже потемнело, а грома ещё не слышно, и воздух такой тяжелый, что дышать трудно.
Если у Кати стресс и беременность выливались в постоянное желание спать . Она могла уснуть в любой момент, прямо за столом, положив голову на руки, то у Миры всё было наоборот. Спала мало. Засыпала под утро, когда за окном уже начинало светать, а птицы просыпались и начинали свои бесконечные трели. Бессонницу она заполняла чтением книг, методик обучения, каких-то статей в интернете. Всё, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, которые, как хищные звери, вылезали из темноты.
И сегодня она уснула поздно. Катя уже сопела на диване, укрывшись пледом. Мира лежала в спальне, смотрела в потолок, слушала тишину . И вдруг веки стали тяжелыми, и она провалилась в сон. Сон был глубоким, без сновидений, но в какой-то момент её словно толкнул кто-то. Резко, требовательно. И она услышала голос , его голос, Глеба, Гордого. Чёткий, громкий, как будто он стоял рядом:
— Мироша! Береги сына! Я вас очень люблю!
Мира открыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате было темно , только бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах. Она села на кровати, прислушалась. В квартире тихо. Катя спит в гостиной, её дыхание ровное, спокойное. Никто не звонил, не стучал. Никого не было.
Но она почувствовала толчок. Внутри. Там, где жил её малыш.
Мира опустила руки на живот, замерла. И снова — едва уловимое движение, будто маленькая рыбка плеснула хвостом. Это было первое шевеление. Мягкое, робкое, но отчётливое.
— Здравствуй, малыш! — прошептала она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Ты чего не спишь?
Живот отозвался лёгким толчком, будто ребёнок говорил ей: «Я здесь. Я с тобой».
— Ты... ты сынок? — спросила Мира, поглаживая округлившийся живот. — Папа считает, что сынок. А может, доченька?
Ещё один толчок. Сильнее, увереннее. Как будто малыш хотел сказать: «Я здесь. И я жду папу».
Мира улыбнулась сквозь слёзы. Положила обе ладони на живот и закрыла глаза. В голове всё ещё звучал его голос: «Береги сына. Я вас очень люблю». Это был сон? Или не сон? Она не знала. Но сердце подсказывало — он жив. Он борется. И он вернётся.
А где-то в горах в это время...
Гарнизон не случайно подняли по тревоге и в срочном порядке отправили на «учения». Такие учения не планируют за месяц , они случаются тогда, когда на карту встаёт нечто большее, чем просто отработка нормативов. Активизировались боевики. Отдельные недобитые группы, притаившиеся в ущельях, с наступлением весны выползали из своих нор, как змеи после зимней спячки. С весной так всегда — тает снег, обнажаются тропы, и те, кто прятался в горах, снова начинают шевелиться.
Группа, которую готовили к спецоперации, была небольшой, но слаженной. Глеб, Барс, Череп и пять молодых контрактников, только прошедших отбор. Пацаны от двадцати до двадцати трёх лет, глаза горят, руки дрожат от адреналина. Они чуть младше командиров, но ещё пороха не нюхали. Только учения. Полигоны, стрельбища, тактические игры. А здесь было всё по-настоящему. Здесь была война.
Они выдвинулись на разведку в горы. Шли цепочкой, соблюдая дистанцию, каждый шаг выверен, каждый взгляд — по сторонам. Гордый впереди, за ним Барс, потом контрактники, замыкал Череп. В ущелье спустились на рассвете. Серая хмарь висела над скалами, ветер завывал в расщелинах, и где-то далеко, на другом склоне, ухал филин или что-то похожее. Глеб подал знак — стоп. Прислушался. Тишина. Слишком правильная, слишком неестественная тишина. И когда они вошли в узкое место, где скалы сходились почти вплотную, оставляя проход в три метра, он понял , они попали в засаду.
Первая очередь прошла поверх голов . Боевики били с двух сторон, с высоты. Пули крошили камни, осыпая бойцов гравием. Глеб упал, перекатился за валун, крикнул в рацию:
— В укрытие! Всем в укрытие!
Тут два варианта , либо их сдали, либо разведка дала неверные данные о численности противника. Выяснять в таких случаях времени нет. Нужно было действовать. Секунды решали всё.
Группу накрыл шквальный огонь. Пули визжали над головами, рикошетили от камней. Спасали огромные валуны — единственное укрытие в этой каменной ловушке. Глеб прижался спиной к холодному камню, перезарядил автомат. Барс сидел за соседним валуном, отстреливался, ругался сквозь зубы. Череп прикрывал контрактников, которые залегли в расщелине и не могли поднять головы от страха.
— Барс! — крикнул Глеб, перекрывая шум стрельбы. — Уводи пацанов!
Барс повернул голову, встретился с ним взглядом. В глазах понимание и нежелание подчиняться.
— Гордый! Пусть они сами. Я вас...
— Барс! — Глеб повысил голос. — Это приказ! Уводи! Мы с Черепом прикроем. Быстро! Мать твою!
Барс сжал зубы так, что желваки заходили. Он знал, что приказ не обсуждается. Что если они сейчас не уйдут , не уйдёт никто. Он кивнул, коротко, один раз, и начал отползать к группе контрактников.
— Я вернусь, — сказал он, уже уходя. — Я обязательно вернусь!
Череп, услышав это, усмехнулся уголком губ. Стрельба не утихала. Боевики лезли со всех сторон, как тараканы из щелей. Барс повёл бойцов в сторону своих, пригибаясь, перебежками, укрываясь за камнями. А Глеб и Череп остались вдвоём прикрывать отход и защищать друг друга.
Глеб стрелял короткими очередями, менял позиции, не давал врагу поднять головы. Он знал, что численность боевиков... они как колорадские жуки — из всех щелей, из каждого камня лезут. Череп работал справа, сбивая тех, кто пытался обойти их с фланга. Автоматы нагрелись так, что жгли руки. Патроны таяли на глазах.
— Гордый! У меня кончается! — крикнул Череп, отстреливая последнюю обойму.
— Держись! — ответил Глеб.
Он понимал , если сейчас не вызвать подмогу , они не выйдут. Включил рацию, настроил частоту.
— База! Я — Гордый! Нас зажали в ущелье! Координаты — квадрат 4-7-2-1. Прошу поддержку с воздуха! Нужны вертушки! Огонь по квадрату! Повторяю: огонь по квадрату!
В ответ помехи, шипение. Потом голос далёкий, но чёткий:
— Понял тебя, Гордый. Выдержка — двадцать минут. Держитесь.
— Есть!
Глеб отключил рацию, перезарядил последний рожок. Рядом щёлкнул затвор , у Черепа патроны кончились.
— Гордый! У меня пусто! — швырнул он пустой рожок в сторону. — Только граната.
Глеб отстрелял последние патроны, тоже достал гранату. Две гранаты на двоих. Только две.
— У нас две гранаты, Череп, — сказал он, глядя другу в глаза. — Ты… Кирюхе написал?
Череп помолчал секунду. Потом усмехнулся.
— Я мысленно, — сказал он. — Вернусь. Женюсь. И пусть твой тесть… наш тесть, хоть проклянет!
— Значит, готовимся к свадьбе? — Глеб сжал гранату в руке, слушая, как пули крошат камень над головой.
— Ага, — ответил Череп. — Две свадьбы. Твоя уже была. Моя — впереди. И крестины. Трое детей сразу родятся как пить дать.
— Откуда трое?
— У тебя один, у меня, у Барса. Итого трое. Еще у Димона четвертый.
Глеб засмеялся . Тихо, сквозь грохот стрельбы. Череп умел шутить даже в такие минуты.
Они сидели между двумя валунами, спина к спине. Слышали, как враги перекликаются на чужом языке, как перебегают, пытаясь зайти с другой стороны. Поняли , сейчас будут брать штурмом. Гранаты могут и не спасти.
Но живыми точно не сдадутся.
И вдруг — звук. Сначала далёкий, едва различимый. Потом нарастающий, заполняющий всё небо. Вертолёты. Наши. Глеб поднял голову, увидел чёрные точки на фоне рассветного неба. Они шли низко, быстро, неся на себе смерть.
— Ложись! — крикнул он Черепу.
И в этот момент по ущелью ударили залпы. Земля содрогнулась, воздух наполнился грохотом взрывов. Глеб прижался к камню, закрыл голову руками. Череп навалился сверху, прикрывая его своим телом. Потом — тишина. Звенящая, оглушающая. И запах гари, и крики раненых, и шум вертолётных лопастей, которые били по воздуху, как крылья гигантских птиц.
Это последнее, что слышали и видели Гордый и Череп ...
А где-то далеко, в гарнизоне, женщина с голубыми глазами положила руки на живот и улыбнулась сквозь слёзы. Потому что знала , верила, он жив. Ее Гордый обязательно вернется!