Семёныч вышел во двор как раз тогда, когда Алла Михайловна поднимала с земли третью ёлку.
Искусственную, зелёную, с погнутой серебряной звездой на макушке. Стояла в палисаднике с первого декабря, до вчерашнего вечера.
— Бесполезно, Алла Михайловна, — сказал Семёныч, запахивая телогрейку. — Говорю вам: к вечеру снова лежать будет.
— Ну конечно! — Алла воткнула ёлку в мёрзлую землю и уставилась на него. — Ты, Иван Семёнович, сначала скажи что делать, а потом уже пророчества строй.
— Я говорю: бесполезно, — повторил он без выражения. — Видел, кто это делает.
— И молчал?!
— Пока не спросили.
Алла Михайловна прожила в посёлке под Воронежем всю жизнь, в этой пятиэтажке, тридцать два года. Палисадник у подъезда отвоевала у асфальта шесть лет назад, три метра земли, которые управдом считал бесхозными. Насадила флоксы (козы объели, в смысле соседский кот), поставила тую (засохла), наконец занялась украшениями к праздникам: ёлки, фигурки, самодельные гирлянды из ПЭТ-бутылок. Раньше работала в «Хозтоварах» на центральной улице, тридцать лет у прилавка. Там научилась двум вещам: терпеть покупателей и быстро срываться, когда больше нет сил терпеть.
Сорваться она умела. И потом жалела.
В этом декабре ёлку ломал Пашка.
Восемь лет, въехали в четырнадцатую в октябре вместе с родителями и мелким псом. Пёс не трогал ёлку ни разу. Мальчишка сломал её за первую неделю. Алла восстановила, сломал снова. Потом свалил поролонового снеговика и впечатал в него ботинок.
— Ты видел, а молчал, — сказала Алла. — Иван Семёнович, ты видел и сидел на своём крыльце.
— Наблюдал, — поправил Семёныч. — Это разные вещи.
В тот же вечер Алла поднялась на третий этаж и позвонила в четырнадцатую. Открыла молодая женщина в халате, с телефоном в руке, Оля, Пашкина мать, лет тридцати.
— Значит, ваш мальчик ломает мой палисадник вторую неделю, — начала Алла.
— Ну и что. — Оля не убрала телефон. — Мальчику восемь лет. Дети должны играть.
— Играть — в игрушки. Не в мои ёлки.
— Может, он случайно задел.
Из комнаты доносился телевизор. Лёша, Олин муж, не вышел. Оля объяснила, что Пашка вообще-то добрый мальчик и что, может быть, Алла Михайловна ставила ёлку не на месте. Алла сжала зубы и ушла, не хлопнув дверью. Опыт.
На лестнице встретила Галю с третьего, та несла таз с бельём.
— Опять Пашка? — спросила Галя.
— Опять.
— Может, в управу написать?
— Может, по-другому, — сказала Алла.
Зашла к себе. В прихожей постояла в темноте, не включая свет. За окном на тополях мигали LED-гирлянды, которые коммунальщики повесили первого декабря и не сняли настройку «весело». Алла закрыла шторы.
Через полчаса в дверь постучали. Галя зашла без пальто, просто выскочила с этажа выше.
— Я вот что думаю, — сказала она с порога. — Надо было ещё в октябре написать. Когда они только въехали и пёс их весь двор перерыл.
— Пёс перекопал одну клумбу.
— Одну? Мне казалось, три.
Алла поставила чайник. Соседка устроилась на табурет.
— Этот Лёша, — сказала Галя. — Он вообще знает, чем сын занимается?
— Теперь знает.
— И?
— И ничего. Мальчишки такие, говорит.
Галя подержала кружку двумя руками. В квартире было чуть холоднее, чем надо, батарея на кухне грела плохо. Алла на неё не жаловалась уже третью зиму, как-то само привыкла.
— Что-нибудь придумаешь? — спросила Галя.
— Думаю, — сказала Алла.
— Только без скандала. Я скандалов боюсь.
— Не будет.
Галя ушла. Алла посидела, потом встала, прошла на кухню и нашла в ящике старый целлофановый пакет. Плотный, из «Хозтоваров», такие ещё в девяностых делали, на совесть. Взяла в руки, подержала. Пакет был хороший.
По-другому выглядело так. Опыт в торговле учил: с детьми слова не работают, нужен собственный опыт. Полкило муки в целлофановом пакете, плотном, чтоб не порвался раньше времени. Нитка от пакета к нижней ветке ёлки, ёлка на месте. Принцип простой: дёрнешь ветку, нитка тянет пакет, пакет падает сверху.
Сосед стоял на крыльце с сигаретой и наблюдал, как Алла крепила конструкцию. Было темно, как всегда в декабре до девяти утра, иней на перилах, первый снег не убрали со двора.
— Не поможет, — сказал он.
— Уйди, Иван Семёнович.
— Это я к тому, что нитка слабовата.
— У меня другой нет.
— Найду. — Он докурил и ушёл в подъезд. Вернулся с леской от спиннинга — сам не рыбачил лет двадцать, но леска была.
Алла перевязала. Пакет висел аккуратно, почти не заметно за ветками. Сама посмотрела, не сразу видно.
— Теперь поможет? — спросила она.
— Теперь, может, и поможет, — сказал Семёныч. — Но к вечеру ёлка всё равно упадёт.
Алла не ответила и пошла за хлебом. «Пятёрочка» была в квартале, туда и обратно двадцать минут. Пока шла, представляла: сорванец влетает, дёргает гирлянду, получает пакет на голову. Мальчишкам такое запоминается. Поделом.
Вернулась. Пакет висел на месте. Ёлка стояла.
Она поднялась к себе и стала ждать.
Мальчишка налетел во двор в половине одиннадцатого. Алла в этот момент чистила картошку и про ловушку почти забыла.
Сначала услышала голос Гали, громкий, с верхнего этажа:
— Это что вообще такое?!
Выглянула в окно.
Ребёнок стоял у палисадника белый, как мешок из-под гречки. Мука висела в воздухе облаком, пакет сработал, сработал хорошо, даже слишком. Часть досталась ему. Часть, бельевой верёвке, которую Галя протянула от дерева до угла дома ещё вчера. Часть, самой Гале, которая в этот момент выходила с тазом и оказалась ровно под облаком.
Алла накинула куртку и выбежала.
— Это твоя ловушка! — Галя держала таз и смотрела на мокрый рукав. — Простыня белая была! Теперь что — снова стирать?
— Ты выходила не вовремя.
— А ты ставила — вовремя?!
Сорванец сидел в снегу и смотрел на взрослых. Мука подсыхала на куртке. Из подъезда вышел отец, в тапках, в джемпере, явно на шум. Посмотрел на сына. Посмотрел на Аллу.
— Это нормально — ловушки ставить на ребёнка? — сказал он.
— А за ребёнком следить — нормально? — Алла не удержалась. — Две недели, Лёша! Я вашей жене объясняла!
— Она мне сказала.
— И?
— Ну, он восемь лет, — сказал Лёша. — Мальчишки такие.
— Восемь лет ему! — Алла сделала шаг. — Вы мне вот так скажете ещё раз, и я в управу напишу, и в школу, и куда надо.
Галя стояла в стороне с тазом и наблюдала.
Лёша собирался что-то сказать, Алла готовилась отвечать, и тут скрипнула дверь подъезда.
Вышел Семёныч. В пальто, в зимней шапке. В руке, смартфон. (Алла всегда удивлялась: зачем ему смартфон, но он носил его везде.)
— Подождите-ка, — сказал Семёныч. — У меня тут любопытное кино, пока вы спорите. Если не возражаете.
Никто не возражал.
Первое видео: Пашка дёргает ёлку, смотрит по сторонам, уходит. Второе: снова, уже с намерением, более уверенно. Третье: Пашка стоит у палисадника, оборачивается, убеждается, что никто не смотрит, и наступает на поролонового снеговика с улыбкой, которую Алла потом несколько дней вспоминала.
— Это когда он? — сказал Лёша тихо.
— Это позавчера, — сказал Семёныч. — А вот это — за неделю до. Тут три штуки.
Лёша смотрел в телефон. Помолчал. Потом посмотрел на Пашку. Пашка смотрел в снег.
— Паш, — сказал Лёша ровно. — Зайди домой.
Семёныч выключил телефон и убрал в карман.
Вечером Алла смотрела из окна на двор.
Ёлка стояла. И фигурка снеговика тоже, та самая, со старым следом от Пашкиного ботинка. Алла замазала след белой краской ещё в прошлую пятницу, осталось с ремонта.
Около шести вышли из подъезда отец с сыном. Лёша в куртке, Пашка рядом, руки в карманах. Шли, судя по всему, в «Пятёрочку» за квартал. Мимо палисадника Пашка прошёл, не остановившись, но голову чуть отвернул. Так ходят, когда стыдно смотреть.
Алла не знала, что у них случилось вечером дома. Слышала в какой-то момент шаги на лестнице, голос Лёши, ровный, без крика, потом Пашкин голос, совсем тихий. Детей такое учит лучше любых слов.
Позвонила Галя. На домашний.
— Ну как там? — спросила она.
— Тихо.
— И слава богу. — Пауза. — Слушай, а ты не боишься — ну, что разозлятся на тебя? Что ловушку ставила?
— На что злиться. — Алла посмотрела в окно. — Мальчик сам попался.
— Ну да, — согласилась Галя. — Ну да, это так.
Алла положила трубку. Включила телевизор, не стала смотреть, выключила. Посидела в тишине.
За тополями LED-гирлянды мигали в своём неизменном режиме «весело». Алла на них смотрела. В этом декабре гирлянды ей нравились больше обычного.
На следующее утро, в половине девятого, ещё темно, иней, первый свет в окнах, Алла услышала во дворе звуки. Выглянула.
Отец с сыном устанавливали ёлку. Новую, из «Пятёрочки», в магазинном пакете. Лёша держал снизу, мальчик поправлял сверху. Когда выпрямили, достал из кармана нитку с конфетными фантиками, фольга от шоколадных, штук двадцать, завёрнутые в петли. Повесил на ветки по одной.
Алла оделась и вышла. Мороз щипал щёки.
— Доброе утро, — сказала она.
Лёша кивнул. Мальчик поднял голову. Посмотрел на Аллу долго и сказал, не очень громко, но отчётливо:
— Тётя Алла, прости.
Алла молчала секунду.
— Это не мне, — сказала она. — Это тебе Новый год решать — простит или нет.
Мальчик кивнул. Серьёзно.
Потом пришёл сосед с кружкой чая. Сел на лавку, посмотрел на ёлку с фантиками.
— Стоит, — заметил он.
— Стоит, — согласилась Алла.
— До вечера простоит, как вы думаете?
— Иван Семёнович, — сказала Алла, — ещё раз скажете «до вечера» — выплесну ваш чай.
— Горячий, — предупредил он.
— Знаю.
Они посидели. Ёлка с фантиками стояла, немного криво, но стояла. Декабрьское утро, холодно, и дышалось хорошо.
А вы бы раскрыли соседям всё, что видели, или дали бы родителям самим разобраться с сыном? Заходите ещё: здесь такие случаи бывают. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующий.