Диана открыла дверь в половину восьмого утра и увидела Геннадия. Он стоял на крыльце в старой фуфайке и широко улыбался, шире чем нужно для человека, которого не видела восемь лет.
— Диан, я Никанора дом купил, — сказал он. — Вчера документы подписал. Ремонт там буду делать.
Диана посмотрела на него. Потом закрыла дверь.
Нет, она не хлопнула. Просто закрыла, аккуратно. Вернулась на кухню, налила чай и попробовала выпить спокойно. Не вышло, рука чуть дрожала. Восемь лет. Вот так.
С соседским домом всё получилось как в кино, только плохом. Никанор Петрович, пенсионер с профессорской осанкой и крупными кустами роз вдоль забора, привёл однажды домой сына, Костю, двадцати двух лет. Объявил, что это его внебрачный сын, признанный. Весь посёлок Сосновый следил за этим сюжетом как за «Богатыми тоже плачут» по первому каналу. Выяснилось, что Агафья, жена Никанора Петровича, полная, хозяйственная, любившая рассказывать соседям про свои домашние заготовки, взяла и ушла с этим Костей. Подала на развод, отсудила половину дома. Никанор Петрович продал свою половину и уехал к сестре в Рязань.
Покупателем оказался Гена.
Диана узнала об этом от Нины, своей подруги, которая жила через два забора и знала всё обо всех раньше всех. Нина позвонила вечером:
— Диан, ты знаешь кто Никаноров дом купил?
— Не знаю.
— Геннадий твой.
— Он не мой.
— Ну бывший твой. Платонов.
Диана положила трубку. Потом посидела немного и снова взяла, позвонить Нине обратно, уточнить. Не позвонила. Потому что а что уточнять.
С Геной они развелись в восемьдесят пятом. Жили три года, и три года Диана копила в себе что-то вроде списка. Не открытого, конечно, просто замечала: вот он снял обручальное кольцо, когда ехал за стройматериалами. Вот вернулся немного позже чем надо. Вот говорит по телефону негромко, в другой комнате. Ей никто не объяснял, она и так понимала. Или думала, что понимает. Молчала. Ждала что он поймёт сам, что тут понимать.
Он так и не понял. Или не захотел. В итоге она подала на развод из-за того, что он вкрутил лампочку соседке с нижнего этажа. Не потому что лампочка, конечно, потому что всё вместе. Но на развод написала именно тогда.
Гена потом говорил: «Диана, но что случилось-то?» Она не отвечала. Как объяснить? Надо понимать.
В тот первый день он принёс розы. Поставил прямо у двери, ведро с кустовыми, теми самыми, Никанора Петровича. Видно, сразу занялся участком. Диана увидела ведро вечером, когда вышла за молоком. Подумала: выбросить. Не выбросила. Занесла в сени и поставила у порога, пусть стоят.
На второй день розы были белые.
На третий, снова красные, поменьше букетом.
Диана третий день ходила мимо ведра и старалась не думать. На заводе была смена, потом в магазин, там объявляли, что скоро мука придёт, но пока нет, запаситесь, в общем, к тому времени уже у всех ваучеры давно на руках и первые разговоры про акции, Диана в акции не вникала, у неё и без того хватало поводов для головной боли. Дома поставила ведро в угол и включила телевизор. По новостям говорили про парламент, мужики в посёлке все эти дни только и делали, что обсуждали это. Диана переключила на другой канал.
С Ниной она не разговаривала месяца три. Поссорились ещё в июле, Диана ездила к племяннице в Тверь, приехала поздно, Нина обещала встретить у автобусной остановки, а сама не пришла. Диана дотащила сумки сама, промокла до нитки, дождь начался как раз когда она вышла из автобуса. Нина потом позвонила, объяснила что-то про соседей и печь, но Диана уже перестала брать трубку. Не потому что обиделась. Просто незачем, если не понимает.
На четвёртый день, когда нового ведра у двери не появилось, Диана почему-то всё утро была не в духе. Приготовила пирог с капустой, просто так, никакого повода. Взяла пирог и пошла к Нине.
Нина открыла, посмотрела на пирог.
— Там яд?
— Хочешь, первый кусок съем.
— Хочу.
Нина поставила чайник. Достала из буфета заварку, которую привезла из Тулы в прошлом месяце, настоящую, листовую, не пакетики. Разлила. Диана отрезала себе кусок, съела. Нина нарезала себе сразу два, без лишних разговоров.
— Розы в ведре, значит, — сказала Нина наконец.
— Ты знаешь?
— Весь посёлок знает. Геннадий каждый день ходит с этим ведром.
Диана поправила чашку.
— Не понимаю зачем.
— А я понимаю, — сказала Нина. Встала, полезла в буфет, достала бутылку с чем-то тёмным. — Нам нужно кое-что покрепче.
— Нин, не надо.
— Диана. — Нина наполнила рюмки, поставила обратно бутылку и уставилась на подругу. — Ты говорить вообще умеешь? Человек три дня носит ведро с розами, ничего не объясняет. Ты ничего не объясняешь. Зимой восемьдесят пятого ты тоже ничего не объяснила. Ты вообще замечаешь, что вокруг тебя люди — не телепаты?
Диана молчала. Нина съела ещё один кусок.
— Знаешь что? Иди к нему. Прямо сейчас. Скажи что угодно — спроси что это значит, скажи что не хочешь, скажи что хочешь. Что-нибудь скажи.
Диана допила рюмку. Встала.
— Пирог доешь, — сказала она. — Там ещё половина.
Гена чинил крыльцо, когда она подошла. В руках была ножовка, на куртке, опилки. Увидел её, опустил ножовку.
— Зачем? — спросила Диана. — Ведро зачем.
— Ну, розы же сами по себе не носятся, — сказал он.
Диана посмотрела на него. Потом на опилки. Потом снова на него.
— Я сегодня пирог испекла, — сказала она. — Нина уже половину съела. Если хочешь, заходи на чай. Вечером.
— Замётано, — сказал Гена.
Она повернулась и пошла к себе. На крыльце стояло ведро. Сегодняшнее, четвёртое, красные, уже немного подвявшие, но всё равно живые. Диана взяла ведро и занесла в дом.
Поставила на стол. Розы постояли два дня, потом она их пересадила в банку. В банке они простояли ещё неделю, к тому времени Гена уже три раза побывал на чаю с пирогом и один раз без него.
Дали бы вы человеку второй шанс, вот так, молча, через ведро с розами? Мне кажется, Диана и сама не знала, что даст, пока не взяла то ведро с крыльца. Если эта история вас тронула, подпишитесь: здесь такого много, разных лет и разных судеб.