Часть 1.
Я сижу на кухне. Второй час ночи. На столе остывший ужин, который я разогревал к восьми, потому что она обещала быть к восьми. Теперь я его просто переставляю с места на место. Есть не хочется. Но я всё равно жую. Пирожок с капустой, третий за вечер. Потом будет четвёртый. Я не голоден. Просто руки должны что-то делать, пока голова не взорвалась.
Она уехала в «командировку» в пятницу утром. Сказала — в Рязань, на семинар по корпоративным продажам. Я кивнул. Я всегда киваю. Даже когда в прошлый раз нашёл в её сумке чек из отеля другого города. Я тогда положил чек обратно. Аккуратно, чтобы не помять. Зачем я это сделал? Сам не знаю. Наверное, чтобы не видеть подтверждение. Или чтобы она не знала, что я знаю.
Сначала она скрывала. Приходила поздно, говорила, что задержалась с подругой. Потом — задержалась на работе. Потом вообще перестала объяснять. Просто открывала дверь, скидывала туфли и молча шла в душ. Я лежал на диване, смотрел в потолок и слушал шум воды. И думал: сейчас выйдет, скажет что-нибудь. Не скажет. Никогда не говорит.
Дети спят. Дочке десять, сыну семь. Они уже привыкли, что мамы часто нет по вечерам. Сын как-то спросил: «Пап, а почему мама так часто ездит?» Я ответил: «Работа». Он посмотрел на меня и замолчал. Он умный. Он всё понимает. И это самое страшное, что дети понимают больше, чем я им говорю.
Я подхожу к зеркалу в прихожей. Включаю свет. На меня смотрит лысый мужик с мешками под глазами, носом-картошкой и животом, который нависает над ремнём. У меня даже щёки обвисли. Когда-то я был другим. Ну, не красавцем, но хотя бы нормальным. А теперь… боже, кому я нужен такой? Я сам себя не хочу. Когда раздеваюсь перед душем, отворачиваюсь от зеркала. Мне противно на себя смотреть.
Странно, что она вообще за меня вышла. Да, была квартира в центре. Хорошая должность. Машина. Я тогда был уверенным. Думал, что умный, надёжный, что на таких, как я, и держится семья. А оказалось, что семья держится только на том, что я боюсь остаться один.
Я пробовал представить развод. Делить квартиру. Суды. Алименты. Она, наверняка, детей настроит против меня. Скажет, что я слабый, что я никто. А может, и не надо настраивать. Может, они уже видят, что я никто. Сижу вечерами перед телевизором, ем, молчу. Какой с меня пример?
Иногда, по ночам, когда её нет, я думаю: а может, и мне завести кого-то? Назло, отомстить изменой. Чтобы тоже почувствовать, что я еще могу. Но я даже подойти к женщине не могу. В супермаркете, когда кассирша улыбается, я отвожу глаза. А если представить, что надо знакомиться, говорить что-то… у меня язык прилипает к нёбу. Я стеснительный до тошноты. Другой бы пошёл в бар, нашёл какую-нибудь… ну, с низкой социальной ответственностью. А я брезгую. Не могу через себя переступить. Не из морали, из отвращения.
Так и живу. Между страхом одиночества и отвращением к себе. И ещё к ней у меня странное, тупое, больное чувство. Я её люблю. До сих пор. Когда она приезжает, целует меня в щёку, спрашивает, как дела у детей, я таю. Забываю про все «командировки» и чеки из отелей. Я думаю: вот сейчас она сядет рядом, обнимет, всё наладится. Она не садится. Она идёт в спальню, закрывает дверь и смотрит сериалы в телефоне.
А я жду. Всегда жду. Жду, когда она нагуляется. Когда у неё пройдёт это безумие. Когда она поймёт, что я - это то, что у неё есть. Настоящее. Не эти любовники с их глянцевыми улыбками, которые бросают её через три месяца.
Но проходит год. Два. Три. Она не возвращается. Она просто перестала прятаться.
Сейчас два часа ночи. Я жую четвёртый пирожок. Смотрю на телефон. Она обещала написать, когда выедет. Не написала. Телефон молчит.
Я знаю, что она вернётся утром. Уставшая, довольная, с какими-то пакетами. Посмотрит на меня мельком и спросит: «Что дети ели?» Я отвечу. Она кивнёт и уйдёт в ванну.
А я останусь на кухне. И буду сидеть. Потому что сил нет терпеть, но уйти - страшнее.
Когда это закончится? Когда она нагуляется? Или я буду сидеть на этой кухне до тех пор, пока не съем себя целиком?
А если не закончится никогда - что тогда? Как жить дальше?
Часть 2.
Я не знаю, зачем я это сделал. Наверное, от отчаяния. Или от того, что дальше так жить было уже невозможно - не физически, а вот так, внутри, где-то под рёбрами, где годами накапливалась тупая, вязкая боль.
Я попросил начальника отправить меня в командировку. На месяц. В небольшой городок, где у нашего филиала были проблемы с выполнением плана. Обычно туда никто не хотел ехать: гостиница убогая, дел по горло, скука смертная. Начальник удивился, переспросил дважды: «Ты точно?» Я сказал: «Точно. Надоело дома сидеть». Он пожал плечами и подписал.
Дома я рассказал жене за ужином. Она ела салат, смотрела в телефон. Я прокашлялся и выпалил: «Меня в командировку отправляют. На месяц».
Ложка застыла у её рта. Она подняла глаза. В них было не удивление - ужас. Самый настоящий, неподдельный ужас.
— На месяц? — переспросила она тихо. — Ты шутишь?
— Нет.
— А дети? — голос стал резким, колючим. — Ты подумал о детях? Кто будет их в школу отводить? Кто с младшим уроки делать? Я работаю, между прочим!
Я молчал. Я никогда не видел её такой растерянной. Она привыкла, что я всегда рядом. Что бы ни случилось - школа, поликлиника, ремонт, родительские собрания - всё на мне. Она приезжала из своих «командировок» к готовому ужину и выспавшимся детям. А теперь?
— Ты не можешь уехать, — сказала она уже не просила, а требовала. — Откажись. Скажи, что болен. Что угодно скажи.
— Не могу, — ответил я. — Начальник уже утвердил.
Она встала из-за стола. Глаза блестели, то ли от злости, то ли от слёз. Я не понял. Она никогда не плакала при мне.
— Ты специально это сделал? — спросила она шёпотом. — Чтобы меня наказать?
Я не ответил. Может, специально. А может, просто хотел один месяц побыть там, где не надо ждать и бояться.
Она ругалась три дня. Молчала. Потом опять ругалась. Грозилась, что не справится, что дети будут брошены, что я ещё пожалею. Я слушал и молча собирал чемодан. Дети стояли в дверях и смотрели. Дочка спросила: «Пап, ты надолго?» Я сказал: «На месяц». Она обняла меня и прошептала: «Я буду скучать». Я чуть не разревелся.
В день отъезда жена стояла на пороге, скрестив руки на груди. Не поцеловала. Не попрощалась. Сказала только: «Ты думаешь, я не справлюсь? Я справлюсь. И без тебя». Я кивнул и закрыл дверь.
В поезде я смотрел в окно и впервые за много лет чувствовал что-то похожее на облегчение.
В командировке оказалось тяжелее, чем я думал. План висела мёртвым грузом, филиал разваливался на части, местные сотрудники смотрели на меня как на спасателя с того света. Я работал с утра до ночи. Забывал поесть. На обед хватал бутерброд на бегу. Ужинал чаем с печеньем в гостиничном номере под монотонный гул телевизора.
Через две недели я случайно заметил, что брюки стали висеть. Живот уменьшился. Я затянул ремень на дырку глубже и подумал: «Надо же». В зеркало я смотрел теперь чаще, проверить, как там дела. Лицо осунулось. Под глазами по-прежнему круги, но куда-то ушла эта отечная одутловатость, от которой я себя чувствовал старым мешком.
На третьей неделе ко мне в кабинет вошла женщина из местного отдела продаж. Елена. Моих лет. Ничего особенного – простой костюм, пучок на голове, очки. Она принесла отчеты по производству. Потом принесла ещё. Потом спросила, где я обедаю. Я сказал, что нигде. Она удивилась и предложила сходить в столовую через дорогу.
Я согласился. Просто потому, что есть хотелось невыносимо.
Мы говорили о работе. О планах продаж. Об отчётности. Я даже не сразу понял, что она смотрит на меня не как на начальника из головного офиса. Взгляд был другим - мягче, теплее. Она слушала. Кивала. Поправляла выбившуюся прядь из пучка.
На третий день, она сказала:
— Слушай, может, сходим куда-нибудь вечером? Сколько можно сидеть то в номере, то в кабинете?
Я испугался. Сердце застучало где-то в горле. Понимаете, я не привык, чтобы меня куда-то звали. Не привык, чтобы на меня смотрели так, будто я не лысый толстый, а нормальный мужик. Я хотел отказаться. Набрал воздух в грудь, чтобы сказать: «Извините, я женат».
Но не сказал.
Потому что подумал: «А когда ещё? Когда ещё я смогу хотя бы раз почувствовать, что я не просто мебель на кухне? Что я нужен не для того, чтобы водить детей и оплачивать счета?»
И испугался ещё сильнее. Но пошёл.
Мы сидели в кафе под негромкую музыку. Говорили опять о работе - странно, да? А потом она взяла меня за руку. Просто накрыла мою ладонь своей. Я смотрел на наши руки и не мог дышать. Мне было сорок два года, а я чувствовал себя подростком на первом свидании.
Я пригласил ее в номер и, знаете, мне понравилось.
Мне стыдно признавать, но мне понравилось. Не то чтобы я забыл о жене. Я думал о ней каждую ночь. Представлял, как она сейчас там, одна с детьми, без меня. И злорадствовал - да, злорадствовал, чего уж там. И одновременно боялся, что она не справится. И ненавидел себя за этот страх.
А с Еленой было… по-другому. Легко. Никаких обид, никаких чеков в кармане. Просто два человека, которым хорошо вместе. В этом запретном оказалось что-то манящее и пугающее одновременно. То, от чего кружится голова.
До конца командировки мы не расставались. Даже когда я проверял отчёты, она сидела рядом и молча пила чай. Я боялся этого слова — «любовь». Это слишком громко. Но мне было хорошо. Впервые за десять лет.
Часть 3.
Поезд пришёл в воскресенье утром. Я взял такси, доехал до дома. В лифте меня трясло. Не от страха — от предвкушения. Странного, неясного. Я не знал, что скажу жене. Скажу ли вообще. Дети встречали меня на пороге с визгом, с объятиями, с «папа приехал!». Я обнял их обоих сразу, прижал к себе и закрыл глаза.
Она стояла в проходе на кухню. В старой футболке, без макияжа, с кругами под глазами — я таких кругов даже у себя не видел. Она выглядела уставшей. Растерянной. Дети, наверное, вымотали её за этот месяц.
Она посмотрела на меня. С головы до ног. Долго. Молча.
— Ты странно выглядишь, — сказала она.
— Похудел немного, — ответил я.
— Не поэтому, — она прищурилась. — Ты похудел, да. Но не в этом дело. Ты… другой. — Пауза. — Ты изменил мне?
Я рассмеялся. Громко, искренне, первый раз за многие годы. Не зло, не истерично — просто смешно стало. Вот она, женщина, которая десять лет провела в чужих постелях, которая перестала даже прятаться, стоит и смотрит на меня с претензией.
Я ничего не ответил.
Я прошел мимо неё, взял с полки чистое полотенце и закрылся в ванной. Пустил воду. Сел на край, снял часы и долго смотрел на свои руки.
На руку, которую еще вчера держала Елена.
На руку, которая десять лет молча вытирала стол на кухне.
Жена постучала в дверь, спросила, всё ли в порядке.
А я сидел под шум воды и улыбался.