Глава 3
Михаил вошёл в квартиру, когда на кухне уже горел свет и пахло жареным луком. Мать гремела крышками. Отец сидел у окна с газетой, которую читал по второму кругу, потому что новую купить забыл.
— Пришёл, — сказала Надежда Павловна, не оборачиваясь от плиты. — Раздевайся, сейчас будем ужинать.
Михаил снял куртку, повесил на крючок в прихожей. За окном Енисей дымил пАром на морозе, как дымит он всю зиму под ГЭС, и над городом стояло то самое «чёрное небо», о котором в Красноярске говорят буднично, как о погоде.
— Ну как там большие люди в холдинге? — Отец опустил газету.
— Нормально.
Он сел на своё место. Перед ним поставили тарелку с картошкой и котлетой, и мать положила сверху ещё одну, хотя он не просил.
— Ешь. Худой совсем.
Михаил взял вилку. Картошка была горячая, лук золотистый, всё как всегда, как двадцать три года подряд. Он думал, что сейчас расскажет. Что вот сядут, и он расскажет, как сегодня большой человек Сергей Власов при всём отделе, при чужих людях, вспоминал отца. Как назвал его. Как все смеялись, кто погромче, кто в кулак.
Он поднёс вилку ко рту и ничего не сказал.
— Власов-то как? — Отец спросил это легко, между делом, разглаживая газету ладонью. — Живой ещё, Серёга?
— Видел его пару раз.
— Узнал тебя?
Михаил жевал. Жевал дольше, чем нужно было жевать котлету.
— Фамилию переспросил.
— И всё?
— И всё.
Отец смотрел на него поверх очков. У отца было такое свойство: он умел молчать так, что молчание это давило сильнее любого вопроса. Михаил знал: отец видит. Видит, что сын врёт. Не по словам даже — по лицу. Лицо у Михаила было не то, с каким приходят с обычной работы.
— Серёга всегда был громкий, — сказал отец и снова взялся за газету. — Ты на громких не смотри. Громкий не значит правый.
Мать поставила перед сыном стакан компота.
— Не лезь к ребёнку с работой, — сказала она мужу. — Пришёл голодный, а ты допросы.
— Какие допросы. Спросил по-человечески.
Михаил пил компот и смотрел в стакан. Вишнёвый, тёмный, с прошлого года в банках. Мать варила его каждое лето, и каждое лето говорила, что в этот раз последний, тяжело уже с банками возиться, а потом всё равно варила.
«Скажу в субботу, — подумал он. — В мастерской скажу».
Он знал, что не скажет и в субботу.
После ужина отец ушёл к телевизору, мать осталась мыть посуду. Михаил вытирал тарелки. Так у них повелось с детства: она моет, он вытирает, и разговор идёт сам собой, потому что руки заняты и в глаза смотреть не надо.
— Ты не серчай на отца, — сказала мать тихо. — Он за тебя переживает. Власов этот ему как кость в горле всю жизнь.
— Почему?
Она передала ему мокрую сковороду.
— Дружили в молодости. А потом разошлись. Отец не любит про это говорить. Ты не спрашивай.
Михаил вытер сковороду, повесил на гвоздь над плитой. Гвоздь этот вбил отец лет десять назад, и с тех пор сковорода висела на одном месте, и место это под ней закоптилось до черноты.
— Мам.
— Что?
Он хотел спросить, что было между отцом и Власовым. Что значит «разошлись». Почему имя «Серёга» отец произносит так, будто это имя стоит ему усилия.
— Ничего, — сказал он. — Спасибо за ужин.
В субботу они с отцом пошли в гараж.
Гаражный кооператив стоял за городом, в стороне от новостроек Власова, которые лезли вверх со всех сторон и подбирались уже и сюда, к старым железным гаражам. Снег между гаражами никто не чистил, и тропинка к их гаражу была одна, протоптанная отцовскими сапогами за двадцать лет.
Отец отпер навесной замок, толкнул дверь. Внутри пахло железом, соляркой и тем особым холодом, который держится в металлических стенах до самой весны.
Это была не просто мастерская. Это был отцовский мир, выстроенный по отцовским правилам, где каждая вещь лежала на своём месте. На стене висели ключи — рожковые, накидные, торцевые, — развешанные по размеру, от самого маленького до большого разводного. Под ними тиски. Дальше верстак, изрезанный, в масляных пятнах, и над верстаком — лампа на гнутой ноге, которую отец сам когда-то спаял из двух сломанных.
— Тащи табуретку, — сказал отец, стягивая с гвоздя рабочую куртку. — Сейчас Петровичу карданчик глянем, обещал.
Михаил сел. Отец надел куртку, закатал рукава и взял с полки деталь, принесённую соседом по кооперативу. Повертел в руках. Поднёс к лампе.
— Видишь? — Он показал сыну тёмное место на крестовине. — Тут люфт пошёл. Ему говорили ещё осенью менять. Пожалел денег. Теперь вон.
— Дорого менять?
— Сам сделаю, ему железка только нужна. — Отец положил деталь на верстак. — Денег с него не возьму, он мне летом картошку привозил.
Михаил смотрел, как работают отцовские руки. Они двигались без спешки и без лишнего движения, каждое было заранее известно и оттого выходило спокойным. Зажал, отвернул, постучал, посмотрел на свет. Тёмные пальцы знали металл лучше, чем глаза.
В холдинге руки у людей были другие. Чистые, с маникюром у одних, с дорогими часами у других. Эти руки ничего не делали, они показывали. Михаил вспомнил руку Власова с тяжёлым перстнем, которой тот хлопнул по столу, когда смеялся.
— О чём думаешь? — не поднимая головы, спросил отец.
— Так.
— «Так» — это про работу твою новую.
Михаил молчал.
Отец отложил ключ. Вытер руки ветошью, висевшей у него на поясе, и сел напротив сына на перевёрнутый ящик.
— Я тебе одно скажу, и больше лезть не буду, — начал он. — Ты пошёл к большим людям. Хорошо. Учись, смотри, бери, что дают. Но запомни: у больших денег всегда есть запах. И запах этот ты учуешь раньше, чем поймёшь, откуда он. Учуял — отойди.
— Это ты про Власова?
— Это я вообще. — Отец помолчал. — Можно много заработать и спать плохо. А можно поменьше и спать спокойно. Спать спокойно дороже. Я это поздно понял, но понял.
Михаил знал эту фразу. Он слышал её всю жизнь, и всю жизнь она проходила мимо, как проходят мимо вещи, которые говорят слишком часто. Сейчас она звучала иначе. Сейчас за ней было что-то, чего Михаил не знал, но чувствовал, — какая-то старая история, которую отец носил в себе и не доставал.
— Пап, а вы с Власовым из-за чего поссорились?
Отец взял с верстака гаечный ключ. Старый, накидной, с потёртой головкой. Тот самый, что отец однажды вложил сыну в руку, когда Михаилу было лет семь, и сказал: держи крепко, инструмент слабых рук не любит.
Он повертел ключ в пальцах.
— Долгая история. — Отец положил ключ обратно. — Звал он меня в дело когда-то. Я не пошёл.
— Почему?
— Потому что то дело было нечистое. — Отец сказал это просто, как говорят о погоде. — Серёга умел делать деньги из воздуха. Только воздух тот был чужой. Я так не умею и учиться не стал.
— И всё?
— И всё. Он поднялся, я остался при ключах. Он считает, что я дурак. — Отец усмехнулся, и усмешка вышла без обиды. — Пускай считает. Дурак спит спокойно.
Сосед Петрович пришёл за карданом к обеду. Принёс с собой бутылку, которую отец отодвинул:
— Убери. За работу не пью, ты знаешь.
— Лёша, ну хоть по чуть-чуть.
— Карданчик готов, забирай. И крестовину осенью меняй, я тебе год говорю.
Петрович забрал деталь, потоптался, поглядел на Михаила.
— Большой какой стал. На отца похож. — Он подмигнул. — В батю пошёл или к Серёге подашься, по большим деньгам?
— Иди уже, — сказал отец.
Когда сосед ушёл, в боксе стало тихо. Отец прибирал инструмент по местам, вешал ключи на стену по размеру, и звяканье металла было единственным звуком. Михаил смотрел на стену с ключами и думал про отца, про эти руки, про двадцать лет в холодном железном боксе, и про то, что сегодня в холдинге над этими руками смеялись чужие люди, а сын сидел и молчал.
«Я скажу ему, — снова подумал Михаил. — Сейчас скажу».
— Пап.
— М-м.
— Если бы тогда… если бы ты пошёл в дело к Власову. Мы бы сейчас жили как они?
Отец повесил последний ключ. Постоял, держась за стену.
— Может, и жили бы. — Он обернулся. — Только это были бы не мы.
Он выключил лампу. В полумраке бокса видны были только белые от мороза окошки под крышей.
— Пойдём, мать ждёт. Замёрз я что-то сегодня.
Домой возвращались на автобусе. Отец молчал, смотрел в окно на проплывающие новостройки с яркими буквами «ВЛАСОВ» на крышах. Михаил смотрел на его руки, лежавшие на коленях. На правой, у большого пальца, был старый белый шрам, и Михаил знал, что отец резался на работе, когда сыну было пять, и тогда домой принёс перевязанную руку и сказал матери: пустяк, до свадьбы заживёт.
Понедельник пришёл, как приходят все понедельники. Михаил снова надел единственный свой костюм, доехал до башни холдинга, поднялся на лифте в проектный отдел. Сел за стол. Перед ним лежала папка с регламентами, которые ему велели разнести по кабинетам, и он разносил, потому что новенький, потому что сын слесаря, потому что куда денешься.
К обеду его отправили в приёмную к Власову — отнести подписанные документы. Михаил поднялся на верхний этаж. У кабинета сидела секретарь, говорила по телефону, махнула рукой: подожди. Дверь в кабинет была приоткрыта.
Оттуда доносился голос Власова. Громкий, привыкший, чтобы слушали.
— …этот, новенький, Тихонов который. Сын Лёхи-слесаря. — Власов хохотнул. — Старательный, бумажки носит исправно.
Другой голос, тише, гаже — Михаил его не узнал.
— Двигать будем?
— Куда его двигать? — Власов засмеялся, и в этом смехе была вся его сытая уверенность. — Это потолок его, Гудков. Сын слесаря — он и есть сын слесаря. Будет носить папки до пенсии и счастлив. Кровь не та, чтобы выше думать.
Михаил стоял у двери с документами в руке. Секретарь ещё говорила по телефону.
Он смотрел на свою ладонь, держащую папку. На правой, у большого пальца, тонкой белой полосой лежал старый шрам — он порезался в семь лет тем самым накидным ключом, который отец вложил ему в руку.
Точно такой же шрам был у отца.
Следующая глава: