Глава 2
Енисей под мостом дымил пАром. В минус сорок вода у города не замерзала, и над ней с утра висел туман, белый и густой. Михаил смотрел на него из окна маршрутки и думал не о реке.
Вчера, под конец первого дня, Власов остановил его в коридоре. Уже уходя, обернулся.
— Как, говоришь, фамилия?
— Тихонов.
Власов задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем смотрят на нового человека. Потом кивнул и пошёл к лифту. Михаил весь вечер прокручивал этот взгляд и не понимал, что в нём было.
Маршрутка свернула к стеклянной башне на правом берегу. «Власов-Девелопмент» — буквы во всю стену, ночью они подсвечивались синим, их было видно с Коммунального моста. Отец как-то сказал, что эту башню видно даже от гаражей, где он работает. Сказал без зависти, просто как про погоду.
В холле пахло кофе и чем-то цветочным от стойки. Девушка на ресепшене запомнила Михаила со вчерашнего дня и улыбнулась. Он кивнул, приложил пропуск к турникету. Карточка пиликнула, стекло разъехалось. Вчера он на этом турникете застрял, приложил не той стороной, и очередь за спиной ждала. Сегодня сделал правильно.
Молодых в этот набор взяли пятерых. Их посадили в открытом зале на седьмом этаже: у каждого стол, монитор, новый стул, который ещё пах магазином. Михаил провёл ладонью по столешнице. Чисто, ровно, ни одной царапины. У отца верстак был в зарубках и масляных пятнах за тридцать лет, и каждое пятно отец помнил, откуда оно.
В девять по залу пошёл слух, что приедет сам Власов. Ребята новенькие подобрались, кто-то поправил воротник, кто-то закрыл лишние вкладки на мониторе. Михаил открыл таблицу, которую ему дали разбирать вчера, и стал делать вид, что работает. Получалось плохо.
В половине десятого двери лифта открылись. Власов вышел не один, с ним были двое из руководства и юрист Гудков — серый, гладкий, с папкой под мышкой. Сам Власов был крупный, громкий, в дорогом сером костюме без галстука. Он шёл по залу так, будто зал принадлежал ему. Зал и правда принадлежал ему.
— Ну, молодёжь, — сказал он, остановившись посреди прохода. — Показывайте, кого мне набрали.
Молодые встали. Власов двинулся вдоль столов, каждому жал руку, у каждого спрашивал имя и откуда родом. Кому-то говорил «толковое лицо», кого-то хлопал по плечу, у одной девушки спросил, как мама, хотя видел её, судя по всему, впервые. Он умел расположить к себе, и Михаил видел, как ребята оттаивают под этим вниманием, начинают улыбаться шире, чем собирались.
— А ты? — Власов остановился у его стола.
— Михаил.
— Фамилия?
— Тихонов.
Власов чуть склонил голову набок. На секунду в его лице что-то сошлось, будто он сверил Михаила с кем-то, кого здесь не было.
— Тихонов, — повторил он негромко. — Слесаря Тихонова сын? Алексея?
— Да.
Власов выпрямился и обвёл глазами зал. Он улыбался, но улыбка была не та, что минуту назад.
— Вы поглядите, — сказал он громко, теперь уже для всех. — Жизнь-то какая штука. — Он выждал, пока на него обернутся и с соседних столов, те, кто работал давно. — Был у меня в молодости товарищ. Лёха Тихонов. Вместе начинали, ещё в девяносто третьем, на одной площадке. Я и он, два сапога пара.
Кто-то отложил телефон. В зале стало тихо, как бывает, когда хозяин решил рассказать историю и все понимают, что слушать придётся.
— Только я, понимаете, смотрел вперёд. — Власов постучал себя пальцем по виску. — А Лёха боялся. Всё время боялся. Я ему говорю: бери, пока дают, второго такого случая не будет. А он мне: нет, Серёж, мне так спокойнее.
Власов хмыкнул и развёл руками.
— Спокойнее ему. Вот и докрутился до своего спокойствия. До сих пор в гаражах гайки крутит, на старом жигулёнке ездит, зимой не заводится. А я тут стою. — Он постучал каблуком по полу, по своему полу. — Чувствуете разницу, молодёжь?
Кто-то из руководства за его спиной засмеялся, услужливо и вовремя. Засмеялись и двое из набора — не зло, просто за компанию, потому что смеялся начальник, а молчать, когда смеётся начальник, страшно.
Михаил стоял у своего стола. Пропуск он держал в руке и не заметил, как сжал его так, что край пластика врезался в ладонь. Он смотрел Власову в лицо и молчал. В горле собралось то, что надо было сказать, но он промолчал. Он знал, какой у отца верстак. Знал, почему отец ездит на старой машине и при этом спит крепко. Сказать это сейчас, на второй день, человеку, который платит ему зарплату, значило встать и уйти. Михаил не встал.
— Ты, Тихонов, не обижайся. — Власов снова смотрел на него, и теперь мягче, и от этой мягкости было хуже всего. — Отец у тебя честный мужик. Честнее некуда. Только честностью, сынок, башню не построишь. Это надо понять сразу, чтоб потом не плакать.
Он положил Михаилу руку на плечо. Рука была тяжёлая, в дорогих часах.
— Работай. Может, в тебе моя хватка проснётся. Не отцовская.
Он пошёл дальше по залу, к выходу, и зал за его спиной снова задышал, задвигался, защёлкал клавиатурами. К Михаилу наклонился сосед, парень из набора, сказал вполголоса что-то вроде «да забей, он со всеми так». Михаил кивнул, хотя не расслышал. Он сел, придвинул стул, посмотрел на монитор. На экране стояла та же таблица. Цифры выстроились ровными столбцами и сейчас не значили ничего.
Власов поднялся к себе на верхний этаж. Сел за стол, но к бумагам не притронулся. Власов вспомнил Лёху не таким, каким только что рассказывал залу, а другим. Молодым, в свитере с протёртыми локтями. Как тот стоял в прорабской, мотал головой и говорил, что так нельзя и что после такого по ночам не уснёшь. Власов уснул тогда прекрасно. И двадцать лет спал прекрасно. Он развернул кресло к окну, где всё было его, и про Лёху больше не думал.
Михаил отработал день до конца. В обед он не пошёл со всеми в кафе на первом этаже, остался за столом, доел бутерброд, который собрала ему утром мать. Разобрал таблицу, нашёл в ней две ошибки, выправил. Работа была несложная, и руки делали её сами, а голова в это время крутила одно и то же: смех в зале, тяжёлую руку на плече, слово «жигулёнок».
В шесть он выключил монитор, спустился, приложил пропуск, вышел. На улице уже стемнело. Над городом стояло то самое чёрное небо: дым с заводов в безветренный мороз ложился на крыши и никуда не уходил. Пахло гарью. Михаил поднял воротник и пошёл к остановке пешком, хотя маршрутку можно было поймать у самой башни. Идти было холодно, но нужно было пройтись.
Дома пахло жареной картошкой. Мать, Надежда Павловна, услышала как ключ поворачивается в замке и вышла в прихожую с полотенцем в руках.
— Замёрз? Руки-то ледяные совсем. Раздевайся, садись, всё горячее.
— Я не голодный, мам.
— Это ты сейчас не голодный. Садись.
Он сел. Спорить с матерью, когда на столе еда, было бесполезно, это Михаил усвоил годам к семи. Она поставила перед ним тарелку, положила сверху ещё ложку, хотя он не просил, и встала рядом, глядя, как он ест.
Отец пришёл позже. От него пахло соляркой и нагретым металлом, запах, который Михаил знал всю жизнь и который для него означал «дом». Алексей мыл руки долго, с хозяйственным мылом, оттирая въевшееся. Руки у него были тёмные, в трещинах, с навсегда чёрными ободками у ногтей. Он вытер их, сел напротив сына, кивнул.
— Ну как там, у Власова?
Михаил держал вилку и смотрел в тарелку.
— Нормально. Работаю.
— Платят прилично?
— Прилично.
Алексей кивнул так, будто это всё, что его интересовало. Ел он молча, ел, как едят люди, которые знают цену хлебу. Мать подкладывала ему, он не отказывался.
— А Сергей-то тебя признал? — спросила мать, ставя на плиту чайник. — Вы же, Лёш, с ним мальчишками вместе во дворе бегали. Сколько лет.
Алексей не поднял головы от тарелки.
— Бегали, — сказал он. — Давно.
И больше ничего. Михаил поднял глаза на отца. Он ждал, что отец добавит что-нибудь — про молодость, про то, как они начинали с Власовым на одной площадке. Отец не добавил. Он доел, поблагодарил мать, отнёс тарелку в раковину и стал мыть её сам, хотя обычно мать отбирала у него посуду. Михаил смотрел на его спину, на тёмные руки под струёй воды, и про сегодняшнее так и не рассказал. Слова про жигулёнок, про гаражи, про «честностью башню не построишь» остались при нём. Сказать их отцу было всё равно что нанести ему удар.
Ночью Михаил долго лежал с открытыми глазами. За стеной похрапывал отец, спал, как всегда, крепко и спокойно. В комнате было темно, только с улицы через штору падал желтый отсвет от далёкого фонаря.
«Честностью, сынок, башню не построишь». Слова крутились в голове, и каждый раз поднималось одно и то же. Он вспоминал, как смеялись в зале. Как Власов хлопнул его по плечу тяжёлой рукой с дорогими часами. Как отец вечером мыл тарелку и молчал, и эта спина, и эти руки под струёй воды стояли у Михаила перед глазами.
Он сел на кровати. На стуле висела новая рубашка, в которой он ходил на работу. На столе лежал пропуск с его фамилией и синим логотипом. Михаил взял этот пропуск, повертел в темноте. Пластик был гладкий и холодный.
Рядом с пропуском лежал старый гаечный ключ. Отец отдал его Михаилу ещё в школе — «твой размер, держи, пригодится», — и Михаил так и возил его с собой, из общежития обратно домой, сам не зная зачем. Ключ был тяжёлый, обтёртый до блеска чужими ладонями за много лет до него. Михаил взял его в одну руку, пропуск в другую и так сидел в темноте.
Клятв вслух он давать не стал. Он просто сказал себе, одними губами, чтобы не разбудить отца, что построит своё. С нуля, сам, как отец учил, так, чтобы потом спать по ночам крепко. И что доживёт до дня, когда Сергей Власов узнает, чей он сын, и поймёт, что ошибся. Про отца. Про честность. Про всё, над чем смеялся сегодня перед целым залом.
Михаил положил пропуск обратно на стол. Гаечный ключ оставил в руке. Уснул он только под утро, когда за окном Енисей опять задымил пАром в темноте. Ключ так и остался лежать у него на одеяле, рядом с ладонью.
Следующая глава: