Цикл рассказов "33 несчастья бабушки Агафьи"
Глава 1
Глава 4
— Чего ты дёргаешься? Чего тебе не живётся спокойно?
Татьяна сверлила взглядом Агафью, которая никак не могла смириться с тем, что она теперь постоялица дома престарелых.
— Понимаешь, Татьяна, я здесь как будто в тюрьме. Здесь всё неправильное, всё чужое, — вздохнула Агафья, обводя взглядом их скромную обитель. — Каждая вещь, этот запах хлорки и казённые простыни… всё кажется мне таким далёким от моей настоящей жизни.
— Ой, Львовна, не заводи шарманку про свою исключительность, — усмехнулась Татьяна, поправляя косынку. — Тут через одну такие заезжают, в шляпках да с томиком стихов под мышкой. Потом привыкают. Спускаются на землю. И ты привыкнешь.
— Но я не могу просто взять и привыкнуть к тому, что у меня отняли имя и превратили в «эй ты».
— Все сначала выпендриваются, зубы скалят, — отрезала соседка. — А потом — глядь, и уже в очереди за манной кашей первые стоят и с санитаркой Люсей последние сплетни перетирают.
— Неужели ты думаешь, что я тоже превращусь в одного из тех, кто без цели бродят по коридорам? — с ужасом спросила Агафья.
— А куда ты денешься, милая? Жизнь тебя заставит. Вот, посмотри вокруг, — Татьяна кивнула в сторону стены, за которой находились другие палаты. — Пётр Семёнович наш — бывший алкоголик, у него жизнь в бутылке захлебнулась, так он теперь только на санитарок и лает. Давид Анзорович… того жена молодая вокруг пальца обвела, выставила на улицу, вот старик и сидит, голубей из бумаги режет, всё письма ей пишет. У Иринки Зотовой дом сгорел, вместе с документами и памятью. Каждый тут с приветом. А ты? Вся такая интеллигентная. Что ты здесь делаешь, Агафья?
— Я сама до конца не понимаю, — вздохнула Агафья.
Она прикрыла глаза, и в голове всплыли воспоминания того самого дня. Утро. Кофе. А потом появилась Маша.
— Маш, ты что творишь? — Агафья с порога встретила дочь нападками. В руках она сжимала листок, который ей всунула вчера та самая девица, Снежана. — Кто это был? Какая-то Снежана?
Мария казалась оазисом спокойствия. Она мягко забрала у матери листок и положила его на стол.
— Мам, ну что ты, господи, — она улыбнулась той самой улыбкой, из детства, от которой у Агафьи всегда замирало сердце. — Ты всё не так поняла. Никто тебя никуда силой не отправит. Ты, видимо, переволновалась. Давай лучше чаю выпьем, успокоимся.
Агафья хотела было встать, но дочь мягко усадила её обратно в кресло.
— Не надо, мама. Я сама. Отдохни, я за тобой поухаживаю.
Пока Маша гремела чашками на кухне, Агафья продолжала причитать:
— Снежана эта… она же у меня в школе училась! Представляешь, Маша? Она, оказывается, обиду через годы пронесла! Наверное, решила отомстить…
Мария вернулась с подносом, поставила перед матерью чашку.
— Всё пройдёт, мам. Пей, это полезно.
Агафья сделала глоток и нахмурилась. Вкус был странный — приторный, с травянистым осадком.
— Это мелисса, — улыбнулась Маша, заметив реакцию матери.
— Странная у тебя какая-то мелисса, — нахмурилась Агафья, глядя в чашку.
— Не знаю, на рынке взяла. Сказали, лечебная, для нервов — самое то.
— На рынке тебе ещё не такое наплетут, — проворчала Агафья, но пить не перестала — усталость наваливалась тяжёлым одеялом. — Маш, я хотела уточнить… что там с квартирой? Ты ведь не собираешься её продавать?
Мария ехидно, почти незаметно улыбнулась, глядя в окно.
— Да всё нормально с твоей квартирой, мамуль. Как жила, так и будешь жить. Как раньше.
— Ну, слава богу, как раньше, — выдохнула Агафья.
А потом её веки налились свинцом. Она почти не чувствовала, как голова клонится к плечу.
— Мам, ты чего? Сейчас упадёшь, не дай бог, — голос Маши звучал откуда-то издалека.
Последнее, что запомнила Агафья, — как дочь заботливо укладывает её на диван и поправляет плед. А потом — тишина. Маша ходила по квартире, уверенными движениями нашла папку с документами, подмигнула отражению в зеркале и набрала номер:
— Всё в порядке. Можете приезжать. Она спит. Крепко так, хорошо… Вы её, пожалуйста, не будите. Ну… как договаривались. Всё, что обещала, завезу вам позже. Спасибо вам большое! Вы молодцы, помогаете людям!
Она положила трубку, подошла к спящей матери, поцеловала её в лоб и, накинув кофту, вышла в подъезд, курить и ждать «гостей».
***
Когда Агафья закончила, Татьяна сидела, раскрыв рот.
— Да брешешь! — наконец выдохнула она.
— Вот те крест, всё так и было! — горько усмехнулась Агафья.
— У тебя же семья… интеллигентная, — прошептала Татьяна. — Я думала, это только у нас, простолюдинов, такое бывает: дети продают ради жилья.
— Нет, Татьяна. В каждом обществе есть свои причуды. Только кто-то их прячет за хорошими манерами.
— И что теперь делать будешь? — спросила соседка, глядя на неё с искренним сочувствием.
Агафья пожала плечами.
— А что я могу? Меня здесь даже не слушают. Дают только какие-то таблетки…
— А вот с таблетками поосторожнее, — прошептала Татьяна и огляделась по сторонам, словно боялась, что кто-то может подслушать их разговор.
В палате воцарилась тишина. Татьяна вздохнула, поправила подушку.
— И вправду. Чего я до тебя докопалась? Всё не так уж плохо. Давай спать уже. Глаза закрываются.
«Да, — подумала Агафья, глядя на тусклую лампочку. — Всё не так уж плохо. Не всё ещё потеряно. Не всё».
***
Агафья лежала на спине, уставившись в тусклое пятно на потолке, которое напоминало ей географическую карту какой-то страны. Слова Татьяны — «приживешься», «станешь нашей» — пульсировали в висках.
«Стать их частью? — думала она, и холодный пот прошибал её до костей. — Привыкнуть к вони прокисшей капусты? Перестать быть Агафьей Львовной, а превратиться в беззубую тень, ждущую четверга, потому что по четвергам дают кисель?».
Она вспомнила Машу. Вспомнила тот приторный чай и холодный блеск в глазах дочери. Маша не просто отдала её сюда — она похоронила её заживо, решив, что мать — это старая мебель, которую можно сдать на склад.
«Если я останусь, я действительно умру. Но не сразу. Сначала я сгнию изнутри, как эти стены. Я буду улыбаться санитаркам, выпрашивать лишнюю таблетку и обсуждать с ними своё давление».
Она уже видела это безрадостное будущее, и от всего этого начинало тошнить.
Взгляд её упал на тумбочку Татьяны. Там, под стопкой старых газет, лежал заветный коробок спичек — Татьяна тайком курила в форточку, когда дежурила «добрая» смена.
«Очищение», — внезапно вспыхнуло в голове Агафьи. Она представила, как яркое, живое пламя слизывает серые обои, как оно пожирает эти стены, стирая своими языками всю эту злость, обиду и равнодушие врачей. Это не было безумием — в её сознании это выглядело как высший акт справедливости.
«Я не буду «приживаться» в болоте, — решила для себя Агафья. — Я… я просто его уничтожу».
Агафья медленно, стараясь не скрипеть кроватью, протянула руку к соседней тумбочке. Пальцы коснулись шершавого картона. Коробок был полон. Теперь она больше не чувствовала себя чужой — у неё появилась цель, которая делала её сильнее всех в этом здании. Она больше не была жертвой. Она готовилась стать частью истории.