5 декабря 1976.
Зима встала по-настоящему. Снегу намело за ночь столько, что я утром не могла дверь отворить, толкала плечом, а он подпёр. Прасковья Ильинична показала, как сперва на себя приоткрыть, потом откидывать. Опять наука, которой в институте не дают.
Дрова у нас на исходе, я заметила, что поленница в сенях тает. Сказала хозяйке, мол, надо бы заказать, я заплачу. Она рукой махнула: привезут, не твоя забота. А назавтра привезли воз, свалили у ворот горой, и надо было перетаскать да сложить, пока не замело. Хозяйка стара для такого. Я после школы, не переодевшись, в пальто, таскала и складывала, руки в варежках сбила, поленница вышла кривая, заваливалась, я перекладывала. Стемнело, а я всё носила. Хозяйка вышла на крыльцо, постояла, посмотрела на мою кривую кладку, ничего не сказала, ушла. А после вынесла мне кружку горячего молока с мёдом, поставила на завалинку, и опять ушла, чтоб я не благодарила.
Я пила это молоко в темноте, у кривой своей поленницы, и было мне отчего-то так хорошо, как давно, может, с самого детства, не было. Глупость какая. Натаскала дров и счастлива.
В школе нынче на уроке читали вслух «Муму». И весь класс ревел, и я чуть не вместе с ними, отвернулась к окну. Двадцать два сорванца, и ревут над собачкой. Значит, живые, значит, не пропащие, что бы про них в учительской ни говорили.
20 декабря 1976.
Мороз настоящий, школьный градусник за окном показывает под тридцать. Окна в избе заросли льдом до середины, я по утрам дышу на стекло, протаиваю кружок, чтоб глянуть, какое утро. Школу топят с ночи, а всё равно по углам холодно, дети первый урок сидят в пальто, чернила в непроливайках к утру густеют.
Ставим в школе ёлку. Я с младшими клею игрушки из ваты и серебряной фольги от чая, остаёмся допоздна, а потом я их развожу по дворам, чтоб не шли одни в темноте через весь посёлок. Аркадий Фомич ходит довольный, говорит, давно такой ёлки у нас не затевали. А я ведь ничего особенного не делаю. Просто остаюсь после уроков. Просто мне самой не хочется в пустой угол за занавеской.
Пришло письмо от мамы. Пишет, есть ход. В нашей городской школе весной освобождается место, словесница уходит на пенсию. Мама уже поговорила с кем надо, меня помнят, возьмут. Надо только подать на перевод, отработку зачтут, а здесь, мол, и без меня обойдутся, недокомплект так недокомплект, не одна я такая.
Я прочитала и отложила письмо под клеёнку. И вот уже неделю не отвечаю.
Сама не пойму, что со мной творится. Я ведь об этом весь сентябрь мечтала, ночами, вырваться отсюда любой ценой. И вот оно, спасение, само в руки идёт. А я тетрадь открыла ответ писать, и не пишется. Сижу, грызу ручку, как двоечница над сочинением.
Завтра отвечу. Вот завтра сяду и отвечу.
1 января 1977.
Встретили Новый год. Я думала, проведу его одна за занавеской, с книжкой, как привыкла себя жалеть. А Тоня ещё за неделю объявила: никаких книжек, придёшь к нам. И пришлось идти, и слава богу, что пришлось.
У них полна изба набилось, своя родня, соседи, гармонь откуда-то взялась. Стол небогатый, но всё своё: грибы солёные, капуста, картошка, студень, к чаю пироги с калиной. Я принесла свои конфеты из сельпо, те самые, что мне продавщица когда-то всыпала, берегла к случаю. Радио включили, слушали бой курантов из Москвы, чокались, потом пели. Песни всё старые, протяжные, я половины не знала, подпевала где могла, а где не могла, просто слушала.
Тонин маленький, годовалый, раскапризничался, и его мне сунули подержать, пока мать на стол собирала. И вот сижу я с чужим тёплым ребёнком на руках, он у меня на плече засопел, угрелся, а за окном снег, и гармонь, и чужие, ставшие за полгода не чужими, лица. И поймала себя: а ведь мне хорошо. Не терплю, не отбываю, а просто хорошо, как дома. Испугалась даже этой мысли.
Домой меня провожали всем гуртом, с фонарём, по морозу, и снег скрипел, и звёзды стояли низко, крупные, каких в городе над фонарями не видать. Хозяйка не спала, ждала, отворила, впустила, перекрестила меня в дверях, будто дочку с гулянки. Я и не противилась.
8 января 1977.
Святки. Хозяйка на Рождество ездила в дальнее село, где церковь, собиралась с вечера, увязывала узелок, пекла что-то, гостинцы кому-то везла. Утром за ней заехала подвода. Мороз лютый, а она, старая, в такую даль.
Я не утерпела. Вышла её проводить до околицы, где подвода ждала, помогла узлы поднять на сани, укрыла ей ноги поверх тулупом, подоткнула. Она на меня посмотрела сверху, с саней, ничего не сказала, только варежкой по щеке моей провела, как маленькой.
Зачем я это записываю, будто оправдываюсь. И перед кем. Никто эту тетрадь не читает, кроме меня самой.
А всё равно как-то не по правилам я делаю. Учительница, комсомолка, провожает старуху в церковь, ноги ей укрывает. Узнали бы в районе, объяснили бы мне быстро, кто я и чему детей учить поставлена. А я стояла, смотрела, как подвода уходит в снег, всё меньше, меньше, и думала: ну кому от этого худо? Бога у неё, что ли, кто отнимет за то, что я сани подоткнула. Пускай едет себе. Пускай ей будет, чем жить.
Маме я опять толком не ответила. Написала, что подумаю до весны, надо, мол, учебный год доглядеть. Она обиделась, я чувствую по сухому её письму. А что мне ей написать. Что научилась наконец топить печь без угару и что у меня второгодник Симонова читает так, что бабы в зале плакали.
26 января 1977.
Морозы стоят крещенские, лютые, школу на два дня закрывали, нельзя детей гнать в такую стужу за версту. Я эти два дня просидела в избе с хозяйкой, и оказалось, что это вовсе не тягостно, как я боялась поначалу.
Прасковья Ильинична за зиму ко мне оттаяла. Не словами, она вообще мало говорит, а так. То носки мне свяжет шерстяные, толстые, поверх чулок надевать, ноги в школе не стынут. То оставит на загнетке горшок щей, чтоб я с уроков пришла на готовое. Я ей за стол плачу, как уговорено, она берёт, но это особая статья, а носки и щи это не за деньги. Это просто так, по-людски.
Вечером она пряла при лампе, а я тетради проверяла, и обе молчали, и в молчании этом было ладно, как в семье. Я и забыла, когда последний раз вот так, по-домашнему, сидела с кем-то под одной лампой. У нас в городе мама вечно в делах, в беготне, не присядет.
Мама опять написала. Поторапливает с переводом, надо, мол, до марта подать, пока место не ушло. Спрашивает, что я тяну, не заболела ли. Я не больна, мама. Я просто не знаю, как тебе сказать. Сказать-то нечего, всё за меня говорят эти шерстяные носки и щи на загнетке, а в письмо их не вложишь. Отписала, что подам, как соберусь с бумагами. Соврала. Никуда я пока не собираюсь.
15 февраля 1977.
Метель третий день метёт. Дорогу замело вровень с заборами, автобуса нет, дальних учеников родители не пускают, и правильно делают, тут заплутать недолго.
Сидели вечером у Тони, пили чай с её брусничным вареньем, муж был на ферме, на дойке. Тоня и спрашивает: ты что, говорит, всю зиму смурная ходишь, случилось чего? Я и рассказала. Про мамин город, про место в школе, про перевод, что отработку обещают зачесть. Думала, она за меня обрадуется. А Тоня помолчала, ложкой в стакане поводила и говорит: ну уедешь ты. А Сорокин твой как? А Галя, что из Дальнего по пять километров в любую погоду ходит, она ж ради тебя ходить стала, ты не знала разве? Раньше прогуливала, а теперь воротник поднимет и идёт.
Я не знала.
Галя эта тихая, из задних парт, я и голоса её толком не слыхала за полгода. А она, выходит, в мороз и в метель, пять километров туда да пять обратно. Ради уроков. Ради моих уроков, которых я первые месяцы стыдилась, лишь бы отбыть да вычеркнуть день.
Шла домой сквозь метель, держась за заборы, и считала. Только не дни до лета считала, как осенью. А считала, сколько той Гале ещё ходить, если место в городе подвернётся и я подпишу. И кто им тут останется, всем им, если я весной соберу чемодан.
Не дописала, пальцы закоченели, чернила в ручке стынут.