Наталья поставила пакеты на пол в прихожей и только потом разогнулась. Тимка тянул её за рукав, у Лизы развязался шнурок, а Костя так и лежал на диване, не отрываясь от телевизора. Полдевятого вечера, она только со смены.
— Костя, помоги детей раздеть.
— Угу, — сказал муж и не пошевелился.
Наталья сама стянула с Тимки сандалии. Сама проверила, поела ли Лиза у соседки. Сама поставила чайник, потому что больше его поставить было некому. Костя «восстанавливался». Уже третий месяц восстанавливался после того, как ушёл из автосервиса — не сошлись характерами с начальником.
— Я тут подумал, — сказал Костя с дивана. — Серьёзно подумал.
— Угу.
— Чего мы в этой однушке ютимся, как селёдки в банке? Двое детей, четыре стены. А давай продадим твою и купим дом в пригороде. В Никольском вон коттеджи строят. Сад, гараж, у каждого своя комната. Заживём как люди.
Наталья достала из шкафчика три кружки.
— Мою.
— Ну нашу, — поправился Костя. — Это ж наш общий ресурс, Наташ. Семья всё-таки. Продадим — и с нуля начнём, по-человечески.
Она поставила кружки на стол. Однушку ей оставила бабушка. Бабушка умерла за год до свадьбы, квартира перешла по наследству, Наталья въехала в неё ещё девчонкой после училища. Костя появился потом. Жил тут пять лет и за пять лет привык называть бабушкины сорок два метра «нашими».
— А гараж твой? — спросила Наталья. — Тоже в общий ресурс?
Костя сел.
— Гараж не трогаем. Гараж — это моя подушка. Я его сдаю, копеечка капает. Мало ли что.
— Понятно.
— Что тебе понятно? Гараж — другое. Я его в браке купил, своим горбом. А квартиру тебе так досталась, на халяву.
Наталья налила себе чаю. Молча. Гараж Костя купил в браке — действительно, два года назад, тогда у него выходило восемьдесят, скинулись с премии, оформили. Совместно нажитое. Делится пополам. А квартира — наследство, до брака, личное. Не делится. Но Костя эту арифметику в голове перевернул вверх ногами и был собой доволен.
— Спать пора, — сказала она детям.
Тему она тогда замяла. И на второй раз замяла. И на третий.
— Ты пойми, — заходил Костя с другой стороны через пару дней. — В доме я мастерскую сделаю, шиномонтаж подниму. Помещение есть, оборудование куплю. Через год на ноги встанем.
— На какие деньги оборудование?
— Ну с продажи квартиры останется. Дом миллионов за пять возьмём, твоя четыре с лишним стоит, плюс по ипотеке немного добьём.
— То есть мою квартиру в ноль, а сверху ещё и ипотеку на меня?
— Почему на тебя. На нас.
— На нас, — повторила Наталья.
— Ну да. Семья же.
Семья. Слово это Костя доставал, как козырь, всякий раз, когда речь заходила о её деньгах. Когда речь заходила о его гараже, семья куда-то девалась, и оставалась «моя подушка».
А на четвёртый раз из детской вышла Лиза в пижаме, встала в дверях кухни и спросила:
— Мам, а почему у меня нет своей комнаты? У Сони своя есть, и у Кати своя. А я с Тимкой.
Наталья промолчала. Костя за спиной у дочери развёл руками — мол, устами младенца.
Через неделю она сдалась. Но по-своему.
— Квартиру не продаём, — сказала она вечером. — Сдаём. Деньги от съёма пойдут на аренду дома. Захотим — вернёмся. Это не обсуждается.
— Да хоть сдаём, хоть что, — обрадовался Костя. — Главное — заживём.
Дом в Никольском нашли быстро. Двенадцать соток, гараж, у каждого по комнате. Сорок тысяч в месяц аренда. Однушку Наталья сдала за тридцать две — семейной паре, на год, с договором. Не хватало восьми тысяч, но Костя сказал «я устроюсь, закрою разницу». Восемь тысяч до сих пор закрывала Наталья с зарплаты медсестры.
Костя на работу так и не устроился. Шиномонтаж в гараже дома тоже как-то не задался — оборудование стоило денег, а денег Костя зарабатывать не умел, умел только планировать.
Зато в дом въехала Галина Петровна.
— Я ж ненадолго, — объявила свекровь с порога, выставляя в коридор две клетчатые сумки. — Помогу детишкам обжиться. Молодым без бабушки никак.
«Ненадолго» шло уже пятую неделю.
Галина Петровна перевесила в гостиной шторы — Натальины показались ей «марлей». Переставила кастрюли в кухне по своей системе. Завела свой режим: в семь подъём, в девять отбой, по средам генеральная уборка, которую делала, конечно, не она.
— Наташ, ты картошку чисти потоньше, — командовала она, сидя за столом с чаем. — Ишь, половину в очистки выкидываешь. Копейка рубль бережёт.
Наталья чистила. Молча. После смены, в полдесятого вечера.
— И Косте борщ погуще вари, мужик в доме должен быть сыт. Он же у нас добытчик.
Добытчик в этот момент лежал в гамаке во дворе с телефоном. Статус «добытчик» держался исключительно на том, что Галина Петровна так решила. Других подтверждений не было.
В пятницу свекровь устроила «приём». Приехали две её товарки из города — поглядеть, как сын устроился. Галина Петровна водила их по комнатам, открывала двери, цокала языком.
— А вот это, девочки, спальня хозяйская. Это гостевая. А тут Костик мой мастерскую затеял, золотые руки у мальчика.
Золотые руки в мастерской не сделали пока ничего, кроме как поставили туда старый диван и приёмник.
— А невестка где? — спросила одна из товарок.
— А вон, на кухне, где ж ей быть, — махнула рукой свекровь. — Наташ! Гости голодные, накрывай!
Наталья как раз вернулась со смены час назад. Она поставила на стол что было, и пока товарки ели, Галина Петровна разливалась соловьём про то, как «дети» поднялись, какой простор, какой воздух.
— Наташ, чайник поставь, — командовала она, не оборачиваясь. — Наташ, варенье из кладовки достань. Да не то, вишнёвое. Наташ, ты б хоть переоделась, ходишь по дому в этой своей форме, людей пугаешь.
Наталья поставила чайник. Достала вишнёвое. Переодеваться не пошла.
— Видали, какая? — понизила голос свекровь, когда невестка вышла. — Слова поперёк не скажи. Ну ничего, Костик у меня терпеливый.
Терпеливый Костик в это время ел окрошку и в разговор не лез.
Свёкор, Виктор Иванович, приезжал по выходным. Молчал. Чинил калитку, подтягивал кран в ванной, который тёк со дня заезда, и снова молчал. За пять недель Наталья услышала от него от силы десять фраз, и половина из них была «а где у вас отвёртка».
В ту субботу Наталья развешивала бельё за домом. Окно кухни было открыто. Галина Петровна разговаривала по телефону — громко, как все, кто плохо слышит, и динамик у неё всегда орал на весь дом.
— Да хорошо живём, Зой, чего там! — голосила свекровь. — Дом — загляденье, двенадцать соток. Это всё на Наташины деньги, она квартиру свою сдаёт, оттуда и капает. Живём, можно сказать, как короли, и пальцем о палец не ударили. Костик мой ничего, отдыхает, заслужил. А невестка тянет, ей не привыкать, лошадь здоровая.
Наталья замерла с прищепкой в руке.
— Да куда она денется-то! — хохотнула Галина Петровна. — Дети, дом, муж — куда она с подводной лодки. Пусть пашет, ей полезно. А там, глядишь, и квартирку уговорим продать. Костик ей мозги вправит, он умеет. Дом-то на двоих оформим, а лучше на него одного, так оно надёжнее.
Наталья дослушала. Вот, значит, как. Не сдаём — а пока сдаём. А там «уговорим». А там «на него одного».
Она аккуратно повесила последнюю наволочку. Прищепку защёлкнула. И пошла в дом.
В кухне за столом сидел Виктор Иванович — приехал тихо, как всегда. Перед ним стоял стакан с компотом. Свёкор смотрел в окно, и по лицу было видно: он тоже всё слышал. Динамик-то орал на весь двор.
Галина Петровна как раз закончила разговор и убрала телефон в карман халата.
— Ну что встала? — повернулась она к невестке. — Ужин сам себя не сготовит. Виктор приехал, корми мужиков.
— Галина Петровна, — сказала Наталья ровно. — Мы возвращаемся в город.
— Куда возвращаемся?
— В мою квартиру. Жильцам я завтра позвоню, договор у нас с расторжением по уведомлению за месяц. Через месяц съедем отсюда.
Свекровь поставила чашку на блюдце.
— Ты ополоумела? Какая твоя квартира? Это семейное! Мы тут все живём, всё общее!
— Квартира — моя. Наследство от бабушки, до брака. Личное имущество. Делить нечего, продавать я её и не собиралась, потому и сдала, а не продала. — Наталья говорила без выражения, будто читала список покупок. — А про то, чтоб «на Костика одного оформить» — это я сейчас под окном услышала. Дом-то арендованный, Галина Петровна. Оформлять там нечего.
Свекровь осеклась на полуслове.
— Аренду дома я закрываю, — продолжила Наталья. — Восемь тысяч сверху — тоже я. Костя за пять недель не заработал ни рубля.
— Да как ты смеешь! — Галина Петровна подскочила со стула. — Я мать! Я сына на ноги поднимала! А ты, голодранка, пришла на готовенькое и распоряжаешься! Ноги моей в твоей конуре не будет!
— И не надо, — сказала Наталья.
— Виктор! — свекровь развернулась к мужу. — Ты чего молчишь? Скажи этой змее, чтоб берега не путала! Своя кровь — это святое, а она нас на улицу!
Виктор Иванович отставил стакан с компотом.
— Помолчи, Галя, — сказал он негромко.
— Что?!
— Помолчи, говорю. — Свёкор повернулся к невестке. — Я слыхал, как ты по телефону пела. Про королей. Про то, что невестка лошадь. Про то, как квартиру у неё выманить. — Он помолчал. — Стыдно мне, Наташа. Пять недель тут на чужой шее, и она же ещё и хозяйку из дома гонит.
Галина Петровна открыла рот и закрыла беззвучно. Села обратно на стул, не дойдя до двери.
В этот момент в кухню вошёл Костя — на шум.
— Чего орёте? — спросил он. — Я в гамаке задремал.
Наталья посмотрела на него.
— Мы переезжаем обратно. В мою однушку. Жильцов предупрежу завтра.
— Ты чего, Наташ? Мы ж только обжились. Тут сад, гараж…
— Гараж у тебя свой, — сказала Наталья. — Подушка. Помнишь? Вот на неё и обопрись.
— Я к Витьке во двор, — сказал Костя и попятился. — Калитку гляну.
Калитку две недели назад починил его отец. Глядеть там было нечего. Но Костя вышел во двор и до самого вечера изучал петли, которые работали исправно.
В кухне остались трое: Наталья, свекровь и свёкор. Виктор Иванович допил компот, встал, ополоснул стакан и поставил его на сушилку. Потом взял со спинки стула куртку.
— Поехали, Галя. Собирай сумки.
— Никуда я не поеду! — взвилась было свекровь.
— Поедешь, — сказал свёкор. — Мы тут лишние.
Через месяц они съехали обратно в город.
Однушка после жильцов оказалась в порядке — пара попалась аккуратная, съехала без скандала, даже плитку в ванной не поцарапали. Наталья сама перетащила Лизину кровать к окну и поставила ширму — получился у дочери свой угол. Не комната, но угол. Лиза была счастлива.
Про Галину Петровну Наталья узнавала через тётю Зою — ту самую, которой свекровь по телефону пела про королей. Тётя Зоя жила в соседнем подъезде у свёкров и оказалась бабой языкастой и справедливой. Передала: Виктор Иванович жене теперь каждый день про «королей» припоминает, как только та заводит про «неблагодарную невестку». Свекровь притихла, в гости не набивается. Товаркам своим, говорят, сказала, что «сама не захотела в деревне жить».
Костя гараж сдавать перестал — арендатор съехал, нового он искать поленился. Подушка сдулась. Работу он за месяц так и не нашёл, зато нашёл новое объяснение: рынок труда не тот. Спал на диване, в той же однушке, на птичьих, как любила говорить его мать, правах. Раз в неделю звонил матери жаловаться, что Наталья «совсем зачерствела».
Виктор Иванович позвонил однажды сам. Сказал коротко: «Если что, Наташа, ты на меня рассчитывай. И отвёртку я тебе крестовую завезу, у вас крана хорошего нет». Завёз. Кран починил. Молча.
Наталья дописала заявление в суд на расторжение брака и убрала в папку. Папку положила в тот самый шкафчик, где раньше Галина Петровна держала кастрюли по своей системе. Кастрюли Наталья давно переставила обратно.
Дверцу закрыла. Защёлку проверила.