Поступил сигнал от старой знакомой Максима: в подвалах заброшенного завода группа охотников держит трёх кикимор. Не для забавы — для опытов. Заказчик — фармкомпания, которую Максим назвал по бренду, но Света не запомнила. Важно было другое: на кикиморах тестировали новое успокоительное. Вкалывали в вены, смотрели, сколько протянут.
— Чего они хотят? — спросила Света, собирая руны.
— Чтобы кикиморы перестали бояться, — ответил Максим. — И перестали кусаться. Тихие, удобные звери для лабораторий.
— Кикиморы не звери.
— Я знаю. Охотники — нет. И заказчикам насрать.
Они выехали в Саранск ночью. «Газель» водителя с серыми глазами тащилась по разбитой трассе, и Света думала о том, сколько таких подвалов по всей стране. Сколько криков, которые никто не слышит.
Завод стоял на окраине — кирпичные корпуса, битые окна, ржавые ворота. Охранников было четверо. Света насчитала их по тепловым следам — руна «Зрение ночи» показала четыре оранжевых пятна.
— Ты чего? — спросил Руслан, перекидываясь уже на ходу — кости хрустнули, тело вытянулось, и через минуту рядом с ней стоял серый волк с жёлтыми глазами.
— Четверо. Распределились по периметру.
— Я беру троих, ты — одного.
— Нет. — Света вытащила руну «Сон». — Я беру всех. Ты прикрываешь.
Она активировала руну — сухой щелчок, и зелёный туман поплыл по подвалу, закручиваясь в спирали. Двое охранников рухнули сразу — даже не поняли, что случилось, замертво вырубились на бетонный пол. Третий успел вскинуть арбалет, но Руслан уже летел на него — сбил плечом, прижал к стене, рыкнул в лицо.
Четвёртый побежал. Выронил оружие, ломанулся к выходу, но Света уже поставила «Обрушение» — земля под ногами ушла, он кубарем покатился вниз, в какую-то яму.
— Живой? — спросил Руслан, оборачиваясь человеком.
— Живой. Но ногу сломал. — Света даже не взглянула. — Идём.
Кикиморы сидели в дальнем подвале — три серых, перепуганных существа с длинными руками и выбитыми клыками. В углу стояли железные клетки, рядом — стол с ампулами, шприцами, окровавленными тряпками. В воздухе пахло мочой, гнилью и дешёвым спиртом — охранники не утруждали себя антисептикой.
— Не бойтесь, — сказала Света, опускаясь на корточки перед ними. — Мы не охотники. Мы вас вытащим.
Старшая — по седине в космах — подняла голову. Глаза красные, заплаканные, на щеке — свежий ожог от сигареты.
— Зачем? — спросила она голосом, похожим на треск камыша. — Нас всё равно убьют. Или продадут.
— Не сегодня. — Света протянула руку. — Вставайте. Времени нет.
Кикимора долго смотрела на неё. Потом медленно, с хрустом в суставах, поднялась. Остальные две — следом.
Старшая вдруг заплакала — тихо, без звука, как плачут деревья, когда их рубят под корень.
— Мы запомним, — сказала она. — Мы запомним тебя, ведьма. Век не забудем.
— Хорошо, — ответила Света. — Только живите. Запоминать будете живые.
Их вывезли в Нижний Новгород, в схрон, который держала старая знакомая Максима — домовая Глафира, жестокая, как осенний ветер, но справедливая. Кикиморы не вернулись на болота. Остались в городе, стали курьерами по водным путям — перевозили нелегальные грузы под видом обычного камыша.
Но это уже другая история.
Вернулись в Москву через два дня. Света сидела в кузове, курила и смотрела на убегающие назад фонари.
— Ты чего такая злая? — спросил Руслан, сидя напротив.
— Я всегда такая.
— Нет. Сейчас — особенно.
Она промолчала. Докурила, затушила окурок о подошву.
— Сколько их ещё? — спросила наконец.
— Кого?
— Таких. В подвалах. В клетках. На столах.
Руслан молчал долго. Потом сказал:
— Много. Слишком много.
— И что мы делаем?
— Что можем. — Он пожал плечами. — Спасаем тех, кого нашли. Остальных... не знаю. Может, когда-нибудь дойдём.
— Когда-нибудь — не сейчас, — горько усмехнулась Света.
— Сейчас — по одному. — Он взял её за руку. — Света. Ты не богиня. Ты одна не вытянешь. Но вместе мы вытянем.
— Ты веришь?
— А у меня есть другой вариант?
Она не ответила. Но руку не отняла.
В Москве, в ангаре, их ждали. Максим кивнул — по-своему, сухо, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Лина подписала акты приёма.
— Хорошо сработали, — сказал Максим. — Получаете долю. И поднимаетесь в приоритете.
— Ура, — без энтузиазма сказала Света. — Можно я теперь посплю?
— Иди. Завтра новое задание. Но сначала отдых.
Ночью Света лежала на раскладушке, глядела в потолок ангара. Слушала, как сопит во сне Руслан — рядом, за тонкой ширмой. В груди — тяжесть, которую не вырубить никакими рунами. В голове — лица кикимор. Их красные глаза, выбитые клыки, их тихое: «Век не забудем».
— Не спится? — спросил Руслан вдруг.
— Ты же спал.
— Проснулся. Чую, что ты там мучаешься. — Он заворочался за ширмой. — Перестань. Ложись нормально.
— Я нормально лежу.
— Ты лежишь как палка. Идём ко мне. Теплее будет.
Света помолчала. Потом встала, прошлёпала босиком к его койке, легла рядом. Он натянул на них обоих старый армейский спальник. Пахло псиной, стиральным порошком и почему-то хвоей.
— Так лучше? — спросил он.
— Лучше, — тихо ответила она.
— Спи, Света.
— Сплю.
— Врёшь.
— Немного.
Он усмехнулся, положил руку ей на плечо, и через минуту они оба спали — впервые без сновидений. Только спокойная, тёмная тишина ангара, редкое посапывание домового в углу и запах свободы, которую ещё предстояло отвоевать.
Эпилог. Москва, 2014 год
Пять лет — это много. Пять лет — это сотни операций, десятки спасённых жизней, полсотни похорон тех, кого не успели. Пять лет — это когда перестаёшь считать шрамы и начинаешь считать только тех, кто остался рядом.
К 2014-му Свету и Руслана в «Курьер-Сервисе» называли иначе. Не по именам. «Серая нить» — так окрестили их подразделение, потому что они появлялись там, где не ждали, и исчезали, оставляя лишь тусклый след уставшей магии. Света злилась, когда слышала это прозвище. Руслану было всё равно — ему нравилось, что их боятся.
Их подразделение работало быстрее и чище любого другого. Света разработала систему рунных меток — маленьких, почти незаметных значков, которые ставились на заборах, столбах, подоконниках. Охотники не видели их даже тепловизорами, а «Курьер-Сервис» отслеживал перемещения врагов по всей стране с точностью до перекрёстка. За эту систему Максим лично пожал ей руку — единственный раз за пять лет.
Руслан, израненный, хромой, с посеребрённой кровью, которая никогда не выветрится до конца, стал её тенью. Он не задавал вопросов, когда она вставала среди ночи и начинала чертить руны на полу. Он просто вылезал из спальника, садился в углу и смотрел. Иногда подавал ей спички. Иногда — настойку, когда пальцы начинали дрожать.
— Ты бы поспал, — говорила она, не оборачиваясь.
— Ты бы тоже, — отвечал он. И оставался.
Они не были влюблены. По крайней мере, не в том смысле, какой люди вкладывают в это слово. У них не было свиданий — только выезды на задания. Не было цветов — только сухие травы для рун. Не было сладких речей — только короткое «жива?», «жив» и тихий выдох облегчения.
Была общая работа, общая постель по ночам (узкая армейская койка, на которой они вдвоём едва помещались, но другого не искали). Была общая память о бункере под Козловкой, о том, как они жрали тушёнку из одной банки и делили последний глоток воды.
И была тихая, суровая нежность, которая не нуждалась в словах.
Она проявлялась в мелочах. В кружке чая, которую Света ставила на стол, даже не глядя в его сторону — она просто знала, что он сядет именно здесь. В том, как Руслан перед каждым заданием проверял её руны — брал каждую пластину, подносил к свету, нюхал, хотя она сто раз объясняла, что они в порядке. В том, как он молча застёгивал её рюкзак, когда она забывала. В том, как она перевязывала его раны, не спрашивая «где?» — ей хватало взгляда.
— Ты стал мягче, — сказала она однажды вечером, когда он принёс ей в ангар пирожок с картошкой — купил у бабки у метро, за свои деньги.
— А ты нет, — ответил он, разрывая пирожок пополам. — Но тебе идёт.
— Иди ты.
— Да иду, иду.
В 2015 году, в конце июня, Максим с Лисой уехали отдыхать в Новороссийск. Впервые за пять лет. Перед отъездом Максим собрал всех в ангаре — мрачный, как туча, с сигаретой в зубах.
— Света, ты за старшую по выездам,— Он ткнул в неё пальцем. — Руслан, ты за ней присматриваешь. Если кто из местных начнёт выделываться — мне звоните. Если что серьёзное — тоже звоните. Если сожжёте ангар — я вас лично своими руками.
— У нас всё под контролем, — ответила Света.
— Угу, — Максим хмыкнул. — Слышал я это «под контролем». Ладно. Мы вернемся через две недели.
И уехали.
Остались вдвоём в большом ангаре, где эхо разносило каждый шаг. Леший спал в своём углу, свернувшись клубком. Домовой куда-то пропал — Света подозревала, что он переселился в подпол, где было теплее. Навь ушла в ночную смену.
— Тишина, — сказал Руслан, оглядываясь.
— Слишком, — ответила Света. — Это пугает.
— Не ссы. Я рядом.
— Непривычно без Максима.
— Привыкнешь. Он не вечный.
Света села за стол с картой — старая, исчерченная красным и зелёным, с булавками на местах схронов. Руслан устроился напротив, поставил перед ними две кружки с чаем — заварка ещё бабкина, сушёный иван-чай, Света берегла его для особых случаев.
— Скучаешь по Казани? — спросил он, не глядя на неё.
Она взяла кружку, согрела ладони.
— По Казани? Нет. — Помолчала. — По бункеру? Иногда. По тому чувству, когда ничего не ждёшь, кроме выстрела в спину. Странное, наверное, чувство — по нему скучать.
— Нормальное, — сказал Руслан. — Когда долго живёшь под прицелом, спокойствие начинает пугать. Как сейчас.
— Ты тоже это чувствуешь?
— Каждую ночь. — Он поднял кружку, отхлебнул. — Но теперь я знаю: мы сами прицел. На тех, кто охотится.
Света усмехнулась — сухо, с вывертом.
— Ты стал философом, Руслан.
— Нет. Просто устал ныть.
Она отодвинула карту, вытащила из кармана пачку сигарет. Прикурила, выпустила дым в потолок. Руслан протянул руку — она дала ему одну, не спрашивая.
— Помнишь ту первую ночь в бункере? — спросил он после затяжки.
— Я помню твою рожу, когда ты увидел, что тушёнка кончилась. — Она усмехнулась. — Ты был готов сожрать меня.
— Не говори ерунды. Я тогда был голодный, но не настолько. — Он покачал головой. — А ты помнишь, как я тебе руну подавал, а ты меня чуть не прибила?
— Ты её неправильно держал.
— Она жгла пальцы, Света.
— Руны должны жечь. Иначе это не руны, а хер*ня с базара.
Они замолчали. В ангаре тикали часы — старые, настенные, которые Максим притащил откуда-то и никак не мог починить. Тикали громко, назойливо, как метроном.
— Ты изменилась, — вдруг сказал Руслан.
— Я постарела. Это другое.
— Нет. Ты стала жёстче.
— Я всегда была жёсткой, ты просто раньше не замечал. — Она затушила окурок о край пепельницы. — А теперь, когда мы на коне — могу себе это позволить.
Руслан посмотрел на неё долгим взглядом. Серые глаза, уставшие, с красными прожилками — но живые. Очень живые.
— Иди сюда, — сказал он.
— Я и так здесь.
— Ближе.
Света не двинулась с места. Но через минуту, когда он не отвёл взгляда, она тяжело вздохнула, перегнулась через угол стола и поцеловала его в щеку. Коротко, по-свойски, без нежности.
— Доволен?
— Нет, — усмехнулся он. — Но привык.
Она вернулась на своё место, взяла карту. Но не смотрела на неё — смотрела в окно, где за грязным стеклом медленно разгорался московский рассвет.
Серый, холодный, какой и бывает в марте. Снег уже сошёл, но тепло ещё не пришло. Город просыпался тяжёло, с кашлем и матом, с первыми троллейбусами и бомжами у теплотрасс.
— Руслан.
— М?
— Ты веришь, что мы когда-нибудь перестанем бегать?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Мы уже не бегаем. Мы идём. И бьём, когда надо.
— Это не ответ.
— А нет ответа, Света. — Он допил чай, поставил кружку. — Есть только сегодня. И завтра. И мы с тобой.
Она кивнула, будто соглашаясь с чем-то, что знала и без него.
Руслан встал, подошёл к окну, встал рядом. Не обнимал — просто стоял плечом к плечу, глядя, как серое небо медленно светлеет.
— Красиво, — сказал он.
— Что именно? — спросила Света, не отрывая взгляда от улицы.
— То, что мы ещё здесь. И то, что нас не сожрали.
— Не каркай.
— Не каркаю. Просто говорю.
Она взяла его за руку. Сама, без его просьбы. Ладонь — шершавая, с мозолями от рун, с ожогами от неудачных активаций. Он сжал её — осторожно, будто боялся сломать.
Так они и стояли у окна ангара — ведьма и волк, беглецы, ставшие охотниками, — и смотрели на рассвет. За этим серым, промозглым утром всегда было что-то ещё. То, что они когда-то давно, в бункере под Козловкой, назвали надеждой.
И пока они держали друг друга за руки, надежда не умирала.
— Пошли завтракать, — сказал Руслан, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи.
— Ты готовишь? — спросила Света.
— А ты?
— Я тогда лучше заварю чай. Новый.
— Идёт.
Они отошли от окна, оставив за спиной мокрое стекло, серую улицу и начинающийся день. И в этом было что-то правильное — не героическое, не громкое, а просто человеческое.
То, за что они, собственно, и воевали всё это время.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало серии тут:
еще история: