Уфа, ноябрь 2011 год.
Ноябрь в Уфе — это не осень и не зима, а состояние души, вывернутое наизнанку. Небо висит над головой влажной простыней, которую никто не удосужился выжать, а под ногами чавкает месиво из прошлогодних листьев, песка, окурков и чьих-то несбывшихся надежд. Город раскинулся на холмах, и кажется, что каждый подъём ведёт в никуда, а каждый спуск — в такое же серое, промозглое, безысходное ничто. Ира любила эту безнадёжность. Она вписывалась в неё, как недостающий пазл — плотно, намертво, с тихим щелчком узнавания.
Она работала администратором в частной стоматологии на проспекте Октября. Раннее утро, ещё темно, фонари горят матовым, каким-то больным светом, а она уже сидит за стойкой, щёлкает клавиатурой, записывает пациентов. Никто из коллег не догадывается, что у девушки с вечно красными, воспалёнными глазами и осипшим, будто натёртым песком голосом — дар, который древнее любого медицинского диплома. Банши. Последняя на территории бывшего Советского Союза, если верить тем крохам знаний, что передала ей бабка перед тем, как уйти в печь, оставив после себя только запах сушёных трав и кожаный амулет на верёвочке.
— Ириш, у тебя опять голос сел, — участливо сказала медсестра Зинаида Петровна, ставя на стойку дымящуюся кружку с ромашкой. Бабка в третьем поколении, мать двоих, вечный двигатель уфимской стоматологии. — Грипп ходит, ты бы полечилась. Вон, в аптеку сходи, «Антигриппин» возьми.
— Аллергия, — соврала Ира, натягивая вязаную шапку ниже ушей. Шапка скрывала не холод — в помещении было градусов двадцать пять. Она скрывала бледные, почти прозрачные уши, которые по ночам, когда смерть подступала слишком близко, начинали светиться тусклым, зелёным, фосфорным огнём. Как гнилушки на старом кладбище. Как память о том, что она не совсем человек.
Прошлой ночью она слышала плач. Не свой — чужой, далёкий, похожий на радиосигнал из космоса или на вой брошенной собаки где-то на пустыре за Черниковкой. Кто-то умрёт сегодня. Где-то в Затоне, где Белая подмывает берега, или в центре, в сталинской высотке на Крупской, где ещё сохранились лепные потолки и тяжёлые двери. Но предчувствие раздирало горло изнутри, как если бы она проглотила осколок зеркала. Она выпила полную кружку мёда с молоком, заела тремя ложками валерьянки — и почти не помогло.
Талант банши не в том, чтобы предсказывать смерть. Талант — в том, чтобы не начать выть на весь квартал, когда смерть уже идёт по следу, шаркает подошвами по асфальту, дышит в затылок.
В обед в клинику зашёл мужчина.
Чёрная дублёная куртка, короткий ёжик седых волос, лицо с хищными скулами и запахом давней, невыветриваемой жестокости. Ира сразу не поняла, кто он — слишком уж походил на обычного пациента с зубной болью. Такие приходят каждый день: ноют, жалуются, просят обезболивающего. Но когда он посмотрел на неё — прямо, в упор, не отводя взгляда — в его глазах мелькнуло холодное, профессиональное узнавание, и у неё перехватило горло. Словно кто-то невидимой рукой сжал трахею.
— Свободное время есть? — спросил он вежливо, почти ласково. Словно кошке говорил: «кис-кис». — Зуб ноет, зараза.
— К трём часам окно, — ответила Ира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Запах от него шёл не медицинский, не аптечный. Железо, можжевельник и что-то горелое, пригорелое — как от старого паяльника. Амулеты. Охотничьи амулеты, маскирующие живое тепло, делающие владельца тенью среди теней.
— Я подожду. — Он сел в пластиковое кресло, взял с журнального столика потрёпанный «Здоровье» и принялся листать, но не читал. Смотрел на неё поверх глянца. Взгляд тяжёлый, прилипчивый, как осенняя грязь.
Ира под столом, дрожащими пальцами нажала быстрый набор — номер бабкиной подруги, старой ведьмы, которая жила в Нижегородке. Этот район давно был частью Уфы, но хранил свой, почти деревенский уклад. Домики с палисадниками, колодцы, бабки в платках. Ведьма, Галина Степановна, держала дом на отшибе, у самой реки, куда даже таксисты отказывались ездить после заката.
Она не брала трубку. Первый звонок — долгие гудки. Второй — тишина. Третий — короткие, будто кто-то снял и сразу повесил.
— Не дозвонишься, — сказал мужчина, не поднимая головы от журнала. — Галина Степановна больше не принимает звонки. Мы к ней сегодня утром заезжали. Поболтали немного.
У Иры похолодело внутри. Затылок сжало ледяными пальцами, позвоночник стал похож на сосульку. Бабкина подруга — последняя, кто мог дать убежище, последняя ниточка к прошлому. Мертва? Или просто перепугана до полусмерти и сидит глухо, завесив окна чёрной тканью? Ира не знала. Но охотник не стал бы врать — они любят правду, потому что правда сама загоняет жертву в угол быстрее любого арбалета, быстрее любого болта с обсидиановым наконечником.
— Чего вам надо? — спросила она шёпотом, чувствуя, как амулет на шее нагревается, почти обжигает кожу.
— Поговорить. На улице. После работы. — Он положил на стойку белую визитку с тиснёными буквами, от которых на пластике остались крошечные вмятинки. «Департамент по охоте. Региональный отдел по Республике Башкортостан». Адрес на улице Кирова, в центре, над магазином «Охота и рыбалка». Ирония, достойная Диккенса. — Приходи, не пожалеешь. Отказ не принимается.
Он ушёл — спокойно, не торопясь, даже не хлопнув дверью. Просто растворился в осеннем сумраке, как будто его и не было. Пациенты в очереди зашептались: кто это, чего хотел, может, санитарный контроль? А может, из налоговой? Ира взяла визитку трясущимися пальцами. На обратной стороне аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Выть нельзя. Мы услышим. Но ты можешь быть полезна. Не для забавы. Для дела».
Она сунула визитку в карман халата и проработала до вечера как заводная кукла. Записывала, улыбалась, выдавала карты, отвечала на вопросы. Никто не заметил дрожи в руках — она спрятала их под стол. Никто не увидел, как она украдкой гладит кожаный амулет на шее — подарок бабки, заглушающий дар. Без него её обычная речь могла случайно стать пророчеством, а смех — поминальным плачем.
В шесть часов, когда стоматология опустела, медсёстры разошлись по домам, а уборщица в последний раз проехалась шваброй по линолеуму, Ира выключила компьютер, накинула куртку, застегнула молнию до самого горла. Вышла через главный вход — не было смысла прятаться. Охотник сказал «после работы», значит, будет ждать у дверей. Такие не опаздывают.
Он стоял под фонарём, курил, и снег — первый в этом ноябре — падал на его дублёнку крупными, мокрыми, ленивыми хлопьями. Снег в Уфе всегда падает как-то обречённо, будто знает, что растает через час, не оставив следа. Ира смотрела на этот снег и думала, что она похожа на него — такая же белая, холодная и обречённая на исчезновение.
— Решила не убегать? — спросил он, усмехнувшись, и пар изо рта смешался с сигаретным дымом. — Умная девочка. Многие бегут. Потом приходится их догонять. Некрасиво получается, скандально.
— Я решила послушать, — ответила Ира, вцепившись пальцами в лямку сумки так, что побелели костяшки. — Зачем я вам?
— Ты нам не нужна. Ты нужна заказчику. — Он достал телефон, повернул экраном к ней. На нём было фото Иры — сделанное на улице, возможно, через камеру видеонаблюдения у банкомата. Крупно, некрасиво, с расширенными зрачками. — Старый человек, очень богатый. Нефть, трубы, всё такое. Хочет пожить ещё немного. А ты, говорят, умеешь отводить смерть.
— Не умею, — сказала Ира, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я только чувствую её. И плачу. Это не отводит смерть. Это просто… траур. Постфактум.
— Заказчику плевать. Он заплатил. Я выполняю работу. — Охотник сунул телефон обратно в карман и вытащил из-за спины арбалет. Компактный, чёрный, с тускло блестящим болтом. Серебряная нить на древке. Обсидиан на острие. Ира видела такие на картинках в закрытых форумах, куда заходила по ночам, когда не могла спать. — Идёшь со мной тихо или как?
Ира попятилась. Каблуки стучали по мокрому асфальту — ритм тревоги. В горле начал зарождаться звук — глубокий, низкий, как гул колокола перед землетрясением, как инфразвук, который не слышат уши, но чувствуют кости. Амулет на шее раскалился до температуры кипятка, но Ира не могла его снять — без него голос вырвется наружу, и тогда в этой промзоне не останется ни одного целого стекла. Или хуже.
— Не смей выть, — предупредил охотник, наводя арбалет ей в грудь. Лицо его стало серьёзным, даже злым. — Обсидиан. Сразу перекроет твою магию, даже голос не успеешь подать. Так что идёшь.
— Идёт, — раздался голос сбоку. Спокойный, женский, без единой ноты паники. — Но не с тобой.
Из-за припаркованной напротив «Газели» — старой, битой, с наклейкой на бампере «Курьер-Сервис» — вышли двое. Женщина в длинном чёрном пальто, коротко стриженная, с лицом спокойным, как у хирурга перед ответственной операцией. И мужчина в такой же дублёнке, как у охотника, но другой — с более широкими плечами, тяжёлой челюстью и спокойными, ничего не выражающими глазами. Руслан. Светлана. Ира не знала их имён, не знала, откуда они взялись, но почему-то сразу, каждой клеткой своего измученного тела поняла: свои.
— Отойди от девочки, — сказал Руслан охотнику. Голос низкий, без пафоса, без угрозы. Просто констатация факта, как показания барометра: давление падает, ждите бурю.
— Ещё чего, — охотник перевёл арбалет на Руслана. На лице — гримаса профессионального превосходства. — Ты кто такой?
— Тот, кто не любит, когда охотники крадут банши для нефтяных мешков. — Руслан не шелохнулся. Даже не моргнул.
Охотник усмехнулся — и нажал на спуск. Болт вылетел со свистом, который обычно слышишь только в замедленной съёмке. Ира вскрикнула — коротко, невыносимо. Но Руслан даже не шелохнулся. Вместо этого Светлана — быстрая, как кошка, как тень, как сама мысль — шагнула вперёд, и в её руке блеснул короткий нож с рунами на лезвии. Она перехватила болт в воздухе — Ира не поверила своим глазам, но руны вспыхнули синим, и обсидиан рассыпался прахом в сантиметре от груди Руслана. Серебряная нить упала на асфальт и зашипела, как змея.
— Твою мать, — выдохнул охотник, шаря за спиной в поисках следующего болта. Глаза его расширились, в них впервые появился страх. Настоящий, животный, неподдельный.
Но не успел. Руслан прыгнул — не по-человечески быстро, почти как зверь, почти как волк, каким он, может быть, и был — и сбил охотника с ног. Тот упал на мокрый асфальт, арбалет отлетел в сторону, звякнув по бетону, как игрушка.
— Лежать, — сказал Руслан, придавив его коленом грудь. Голос всё такой же ровный, будто он не поймал болт в воздухе, а сходил за хлебом. — Света, свяжи.
Светлана достала из кармана тонкую сеть — не простую, а с вплетённой серебряной нитью, с рунами, которые переливались в свете фонаря всеми цветами осенней листвы. Одним движением набросила на охотника. Тот дёрнулся, зашипел, выругался матерно и длинно, но сеть затянулась сама собой, сковывая руки и ноги, сжимаясь на каждом выдохе.
— Кто вы? — прошептала Ира, глядя на эту сцену. Снег падал ей на ресницы, таял, стекал по щекам, как слёзы. Она не моргала. Боялась, что если закроет глаза — всё исчезнет, а она останется одна с охотником и его арбалетом.
— Те, кто прячет таких, как ты, — ответила Светлана, вытирая нож о штанину поверженного охотника. — Департамент — не единственные охотники на этом свете. Есть и те, кто охотится на охотников.
— Но зачем я вам?
— Затем, что тебя заказали. Старый нефтяник из Уфы, фамилия тебе ни о чём не скажет. Боров, каких поискать. Он уже заплатил аванс — триста тысяч, между прочим, только за информацию о твоём местонахождении. И если ты попадёшь к нему, твои слёзы выкачают из тебя, как сок из апельсина. А потом — что останется? Выжимка. Пустая оболочка. — Светлана наклонилась, заглянула Ире в глаза. В её зрачках отражались фонари и падающий снег. — А нам нужны живые банши. Потому что без вас мир становится глухим.
Ира сглотнула. Комок в горле всё ещё стоял, но уже не рвался наружу. Амулет остывал.
— А он? — кивнула она на охотника в сетке.
— Забудь о нём. Часа через три сеть растворится — магия не вечная. Он встанет, отряхнётся и пойдёт докладывать начальству, что банши ушла. Но к тому времени мы будем далеко. — Руслан поднялся, отряхнул колени. — У нас «Газель» за углом. В Москву едем. Там убежище. Максим и Лиса уже ждут.
— Лиса? — переспросила Ира.
— Кицунэ. Три хвоста, золотые глаза, характер — ого-го. Хорошая девка, если не злить. — Светлана взяла её за руку — тепло, сухо, уверенно. — Не бойся. Мы не обижаем своих. Поехали.
Ира оглянулась на стоматологию — тёмные окна, табличка «Закрыто» на двери, в отражении стекла — её собственное лицо, бледное, испуганное, но уже не такое потерянное. Обычная жизнь, которая только что закончилась. Она перешагнула через ноги охотника — он злобно сверкнул глазами, но ничего не сказал, только сплюнул — и пошла к «Газели».
— А как вы узнали, что он придёт? — спросила она, садясь в кузов. Внутри пахло псиной, сушёными травами, дорогой и ещё кем-то — невидимым, прячущимся в углах.
— У нас информатор в Департаменте, — сказал Руслан, заводя мотор. «Газель» вздрогнула, чихнула и заурчала ровно. — Они заказали тебя три дня назад. Мы просто ждали момента.
— Ждали, когда он придёт за мной?
— Ждали, когда ты решишься уйти. Если бы ты пошла с ним добровольно — поверила в его «полезность», в его «для дела», — мы бы не вмешались. Но ты стояла и боялась. Это правильный страх. — Светлана захлопнула дверь, села рядом. — Страх, который не парализует, а заставляет бежать. Теперь лежи, спи. Ехать долго.
«Газель» покатила по ночной Уфе. Ира смотрела в запотевшее окно на знакомые улицы — проспект Октября, потом спуск к Бельскому мосту, чёрную воду, в которой отражались огни, как рассыпанные по бархату монеты. Река была чёрной, как нефть, как тот самый заказчик, который хотел высосать из неё слёзы. Снег всё падал, таял на тёплом асфальте, и это было красиво по-своему — той болезненной, временной красотой, которую не удержать.
Она не спала. Гладила амулет на шее, чувствуя, как вой внутри утихает, сворачивается в клубок, засыпает, как старый пёс у печки. Не потому, что смерть отступила — смерть всегда где-то рядом, она всегда на шаг позади. А потому, что рядом появились те, кто не хотел из неё делать лекарство. Те, кто видел в ней не ресурс, не биоматериал, не товар. А просто — живую, уставшую, напуганную женщину с красными глазами и странными ушами.
— Скоро будем, — сказала Светлана, когда «Газель» выехала на трассу М7. За окнами потянулись поля, перелески, редкие огни придорожных кафе. — В Москве передохнёшь, познакомишься с остальными. Фениксы есть, леший, домовой, кицунэ та самая.
— А что я им дам? — спросила Ира. — Я же банши. Я только плакать умею.
— А ты думаешь, это мало? — Светлана усмехнулась, и в усмешке этой не было издевательства — только усталое, выстраданное понимание. — В мире, где все забыли, что смерть — это боль, а не бизнес, ты нужна как память. Как напоминание. И как оружие, если что. Но об этом потом.
В Москву въехали под утро. Город только просыпался — серый, заспанный, недовольный. Промзона, железные ворота с табличкой «Курьер-Сервис. Круглосуточно», фонари, мигающие как больные глаза. Из ангара вышел высокий хмурый мужчина в чёрной куртке, за ним — девушка с тремя золотистыми хвостами, которые пушились на морозе и дрожали от каждого порыва ветра.
Ира вылезла из «Газели», разминая затёкшие ноги, и встала на бетонный пол. Здесь пахло мазутом, картоном, псиной, сушёными травами и чем-то неуловимо живым, тёплым, почти домашним.
— Максим, — кивнул мужчина. Голос низкий, прокуренный, но в нём не было угрозы. Только усталость и какая-то обречённая ответственность за всех, кто собрался под этой крышей. — А это Лиса. Ты банши?
— Ира, — ответила она. — Да. Последняя, наверное.
— Не последняя, — хмуро сказал Максим, зажигая сигарету. — В Белоруссии ещё одна есть. В Карелии, говорят, была. Но там глушь, охотники не суются. Заходи, не мёрзни.
Из ангара, шаркая тапочками по бетону, вышла девочка с короткими пепельно-рыжими волосами. Катя. Самый младший феникс, тот, что горел всего раз и ещё не научился гасить огонь. Она отделилась от той, кого признала матерью — серой, выцветшей Веры, похожей на тень — и подошла к Ире с тем странным, бесстрашным любопытством, которое бывает только у детей и у тех, кто уже видел смерть достаточно близко, чтобы перестать её бояться.
— Ты часто плачешь? — спросила Катя, наклонив голову набок, как птица.
Ира замялась на секунду. Вопрос застал врасплох — не потому, что был обидным или неуместным. А потому, что был честным. По-детски честным, без жалости, без желания утешить. Просто — факт.
— Часто, — ответила она, и в голосе её неожиданно для неё самой не было горечи. — Но, может быть, теперь чуть реже.
Катя кивнула, принимая это как должное, развернулась и ушла обратно к Вере. Ира смотрела ей вслед и чувствовала, как что-то оттаивает в груди. Маленькое, замороженное, почти умершее.
Максим хлопнул дверцей «Газели».
— Заходи, — сказал он. — Здесь все свои. Плачь, не плачь — никто не выдаст. Обещаю.
Ира шагнула внутрь. Ангар оказался больше, чем казался снаружи. Спальные места из старых матрасов, стеллажи с коробками, в углу — икона и волчий череп на одной полке. Странное, нелепое соседство, которое почему-то не вызывало усмешки. У дальней стены сидели фениксы — Вера, серая как пепел, Нина, напряжённая, как струна, и Катя, уже уткнувшаяся в плечо старого феникса. Леший в другом углу перебирал сушёные грибы, бормоча что-то себе под нос. Домовой, невидимый, шуршал за панелями.
Она сняла шапку — медленно, будто раздеваясь перед незнакомцами. Уши — бледные, прозрачные, с едва заметным зелёным свечением — тут же получили порцию тёплого воздуха. Лиса посмотрела на них без удивления, только улыбнулась уголком губ. У неё, у кицунэ, уши были похожи — только рыжие, с кисточками.
— У тебя красивые уши, — сказала Лиса. — Не прячь. Здесь все свои. Или почти все. — Она кивнула на охранника, который копался в ящике. — Этот — свой. Проверенный.
Ира неловко провела рукой по волосам, поправила прядки. Амулет на шее остыл окончательно, превратившись в простой кусочек кожи на верёвочке. Внутри, в груди, пульсировала не смерть — а что-то другое, новое, похожее на начало.
Она села на свободный матрас, обхватила колени руками. Рядом, через две минуты, присела Лиса — не заговаривая, не предлагая чай, не пытаясь развлечь. Просто села, и этого оказалось достаточно.
Светлана и Руслан остались в «Газели» — им было нужно ехать дальше, забирать ещё кого-то в Рязани. Оборотня, кажется. Или упыря. Ира уже не вслушивалась.
В ангаре горела тусклая лампочка без абажура, пахло мазутом, надеждой и старым, забытым уютом. Ира сжала амулет, закрыла глаза и впервые за много лет позволила себе выдохнуть.
Не плача. Просто дыша.
Живая.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало серии тут:
история Светланы и Руслана тут: