История не знает сослагательного наклонения, но порой отчаянно требует пересмотра. В блеске петровских викторий, под грохот полтавских пушек, мы почти разучились слышать тихий голос московского терема. Семь лет регентства царевны Софьи Алексеевны долгое время подавались нам как досадное недоразумение перед началом «настоящей» империи, как время косной боярской реакции и военных конфузов. Но если снять патину имперской пропаганды, перед нами предстанет драма людей, заложивших фундамент будущих побед, но раздавленных политическим маятником.
Центральная пара этой драмы — Софья и князь Василий Голицын. Советская историография, унаследовав петровские клише, нарекла их союз порочным: мол, властолюбивая баба и её бездарный фаворит. Однако в этой формуле изящная полуправда мешается с грубой ложью. Голицын был «фаворитом» в том смысле, в каком им был Ришелье при Людовике — первый министр и интеллектуальный лидер режима. Никаких документов о «блудной страсти» нет, да и сам князь, живший открытым домом с женой и детьми, походил скорее на европейского вельможу-реформатора, чем на альковного проходимца. Шепотки о грехе родились не в будуарах, а в стане Нарышкиных: создать образ врага всегда проще, если приписать ему аморальность.
Вернемся к главному упрёку — Крымским походам. Учебники клеймят их как провал Голицына-полководца, погубившего армию в выжженной степи. Да, сражений, воспетых поэтами, там не было. Генерального штурма Перекопа не случилось. Но назвать эти походы бесполезными — значит не понимать континентальной стратегии. Россия тогда вступила в Священную лигу, и армия Голицына выполнила роль стратегического громоотвода. Пока стотысячная русская масса, страдая от жажды и паля, увязала в ковыле, крымская конница не могла прийти на помощь туркам. Пока австрийцы и венецианцы громили османов на Балканах, Голицын сковывал резервы врага. Это была война на истощение, где полевая кухня была важнее сабли.
Примечательно сравнение этих походов с Прутским кошмаром Петра Великого. Голицын, потеряв людей от болезней, сохранил армию и отступил, не сложив знамен. Пётр же загнал себя в ловушку, где спасением стал позорный мир с потерей Азова. Военные неудачи Голицына — это трагедия обстоятельств, неудача Петра — катастрофа планирования. Но гнев победителя, уничтожившего Софью в политической борьбе, выкрасил первого в тона бездарности, а второго возвеличил вопреки фактам.
А что же сама царевна? В мифе она приватизировала лавры великих реформ. Но справедливость требует ревизии. Нам часто говорят: при Софье отменили местничество и провели перепись. Увы, это заслуга её рано ушедшего брата, царя Фёдора Алексеевича. Именно он, хрупкий и умный юноша, подписал приговор родовым спорам бояр, а писцы вышли на подворный учет еще до того, как Софья взяла бразды правления. Правительство Софьи лишь подхватило знамя, которое выпало из рук Фёдора. Сожжение разрядных книг в 1682 году — это красивая точка, но в предложении, написанном не ею.
Однако преуменьшать значение её правления — грех исторической неблагодарности. Именно Софья и Голицын заключили «Вечный мир» с Польшей. Вот он, подлинный триумф, не имеющий аналогов в петровскую эпоху, полную войн за балтийские болота. Киев с окрестностями навечно, юридически безупречно признавался русским. Это была победа чернил над кровью, дипломатический шедевр, сравнимый с крупнейшими аннексиями мирным путем.
И разве не при Софье в Москве распахнула двери Славяно-греко-латинская академия? Разве не при ней пытались ткать бархат и парчу, отучая казну от импорта?
Правда состоит в том, что Софью очернили не скучные марксистские схемы, а страшный аппарат петровской легенды. Победитель пишет историю, а Пётр писал её жестоко, превращая сестру в исчадие ада, а её рыцаря Голицына — в труса. Нам же, глядящим сквозь толщу лет, видится иное: правительство Софьи — это не «темное пятно», а сумеречный, сложный период, где реформы шли эволюционно, без надрыва и петровского «кнута». Они проиграли не потому, что были хуже, а потому, что в политике мягкую силу и осторожный реформизм часто сметает грубая харизма и железная воля.
Царевна Софья и Василий Голицын остались в истории заложниками мифа о своей неудачливости и порочности. Но если взглянуть на карту, оставленную ими в наследство, и на умы, просвещенные в их правление, становится ясно: они не смогли построить империю мечом, но подготовили для этой стройки грядущего века почву. Они проиграли битву за власть, но, возможно, заслуживают чуть большего сочувствия и гораздо большего признания, чем гневная скоропись приговоров, вынесенных им победителями.