Галина случайно узнала правду о зяте пятнадцать лет назад. Молчала, потому что боялась потерять сестру. Но однажды телефон зазвонил сам.
Галина набрала номер сестры в четверг, в половине девятого вечера. Пальцы соскользнули с первой попытки, и она вытерла их о фартук, прежде чем нажать снова.
Тринадцать гудков. Она считала каждый.
- Алло? Галь, ты чего так поздно?
Голос Риты звучал сонно, будто она уже легла или собиралась. В глубине квартиры работал телевизор, что-то про погоду.
- Рит, мне надо тебе сказать кое-что. Я давно должна была, но... В общем, мне надо.
- Ты меня пугаешь. Что случилось?
Галина села на табуретку. Колени подогнулись сами, и она оперлась локтем о стол, на котором стояла кружка с остывшим чаем. Чай она заваривала два часа назад, когда только решилась. Потом передумала. Потом снова решилась.
- Это про Вадима, - сказала она.
Рита замолчала. Телевизор за стеной бубнил про циклон с северо-запада.
Пятнадцать лет назад Галина работала в поликлинике на Щёлковской. Регистратура, окошко номер четыре, очередь с половины восьмого до обеда и с обеда до пяти. Она знала в лицо половину района.
Вадим появился в октябре, через год после свадьбы с Ритой. Галина помнила точно: листья на тополях за окном регистратуры были рыжие, и дворник сгребал их в кучу у входа, а они разлетались обратно. Вадим пришёл не один.
Женщина рядом с ним была невысокая, ростом примерно метр шестьдесят, с короткой стрижкой и родинкой над верхней губой. Она держала его под руку. Не так, как держат знакомого или коллегу. Иначе. Привычно. Как будто эта рука давно принадлежала ей.
Галина узнала Вадима не сразу. Он был в куртке, которую Рита подарила ему на день рождения, тёмно-синей, с молнией наискосок. Рита тогда хвасталась этой курткой: «Итальянская, на распродаже нашла, он обалдел».
Вадим подошёл к пятому окошку. Не к четвёртому. Повезло. Или не повезло, потому что Галина всё равно видела.
Он наклонился к той женщине и поправил ей шарф. Мягко, как поправляют ребёнку. И она улыбнулась ему так, как улыбаются только своим.
Галина опустила глаза в карточку. Фамилия пациента расплывалась. Буквы прыгали, и она моргнула три раза, чтобы собраться.
Когда подняла голову, Вадим уже уходил. Женщина с родинкой шла рядом, и их плечи касались.
Вечером того дня Галина жарила картошку. Масло стреляло из сковородки, и на запястье осталось красное пятно, но она не заметила. Стояла у плиты и думала.
Рита была младше на четыре года. Ей тогда исполнилось двадцать семь. Она работала бухгалтером в строительной фирме, носила очки в тонкой оправе и смеялась так громко, что соседи стучали по батарее. А ещё она любила Вадима. Это было заметно по всему: по тому, как она произносила его имя, по тому, как гладила рубашки, хотя он не просил, по тому, как каждый раз при встрече рассказывала про него что-нибудь.
- Вадим говорит, что борщ мой лучше, чем в ресторане.
- Вадим починил кран, представляешь? Сам, без сантехника.
- Вадим хочет в Турцию летом. Мы откладываем.
Галина слушала и кивала. А теперь стояла у плиты и не знала, что делать с тем, что видела.
Можно было позвонить. Сказать: «Рит, я сегодня видела твоего мужа в поликлинике. С женщиной. Они были... близко». Но что дальше? Рита спросит: «Ты уверена?» И Галина скажет: «Да». И мир сестры рухнет. Из-за одной сцены в коридоре поликлиники. Из-за шарфа, который он поправил.
А может, это коллега. Подруга. Двоюродная сестра, о которой Галина не знает. Мало ли.
Картошка подгорела. Галина сняла сковородку с огня и открыла окно. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо, и она простояла так минуты три, пока не замёрзли руки.
Не позвонила.
Второй раз она увидела их через полгода. Весна, апрель. Галина шла с работы пешком, потому что автобус сломался на маршруте, и решила срезать через парк у метро. Скамейки были ещё мокрые после дождя, на асфальте блестели лужи, и пахло прелой землёй.
Они сидели на скамейке. Вадим и та же женщина с родинкой. Только теперь стрижка у неё была длиннее, и куртка другая, зелёная. А рука лежала у Вадима на колене.
Галина остановилась за деревом. Не пряталась, просто ноги не шли дальше. Стояла и смотрела, как они разговаривают. Женщина что-то рассказывала, и Вадим слушал, чуть наклонив голову. Так же он слушал Риту на семейных ужинах. Точно так же.
Она развернулась и пошла другой дорогой. Обошла парк, вышла на параллельную улицу, дошла до остановки и ждала следующий автобус сорок минут. Ноги промокли.
Дома достала телефон. Открыла контакт Риты. Посмотрела на экран.
Закрыла.
Потому что одно дело: шарф в поликлинике. Могла ошибиться, перепутать, додумать. А два раза, в разных местах, одна и та же женщина рядом с ним, и в каждом жесте привычка, которая нарабатывается не за неделю.
Но Рита ждала ребёнка. Об этом Галина узнала неделю назад, когда сестра позвонила и голосом, звенящим от счастья, сказала: «Галь, у нас будет девочка. Вадим плакал, когда узнал».
И Галина промолчала.
Девочку назвали Полиной. Рита рожала тяжело, кесарево на тридцать седьмой неделе, но всё обошлось. Вадим ходил по коридору роддома и грыз ногти. Галина это видела, потому что ждала вместе с ним.
Он выглядел испуганным. По-настоящему. Щетина, тёмные круги, мятая рубашка. Когда медсестра вышла и сказала, что всё хорошо, он сел на стул и закрыл лицо ладонями. Плечи тряслись.
Галина стояла рядом и думала: может, он любит Риту. Может, та женщина была ошибкой, которая уже кончилась. Может, ребёнок всё изменил.
Она положила руку ему на плечо.
- Всё будет нормально, Вадим.
Он поднял голову. Глаза красные, влажные.
- Спасибо, что пришла.
И Галина решила: всё. Забыть. Похоронить. Никогда не говорить.
Шли годы. Полина росла, пошла в сад, потом в школу. Рита уволилась из строительной фирмы и перешла в банк, ближе к дому. Вадим получил повышение. Они купили машину, съездили в Турцию, как планировали, только на три года позже.
Галина приходила к ним по субботам. Рита накрывала стол: салат с крабовыми палочками, пирог с яблоками, чай с мятой. Полина показывала рисунки. Вадим сидел в кресле и листал телефон.
Он не прятал экран. Не нервничал. Не уходил «поговорить» на балкон. Галина наблюдала, потому что не могла не наблюдать. Каждую субботу она сканировала: как он смотрит на Риту, что говорит, куда кладёт руки.
Ничего подозрительного. Обычный муж. Чуть рассеянный, чуть уставший, иногда раздражённый. Но обычный.
И Галина начала верить, что ошиблась. Или что ошибка была его, разовая, давно закончившаяся. Такое бывает. Люди оступаются и возвращаются. Не всегда нужно знать.
Она убеждала себя в этом семь лет.
Полине было восемь, когда Галина поехала в Тулу на похороны двоюродной тёти. Тётю она почти не знала, но мать настояла: «Поезжай, от нашей семьи кто-то должен быть».
Поезд, три часа, потом маршрутка до кладбища. Народу мало: пять человек у могилы, потом поминки в тесной квартире на первом этаже. Салаты в стеклянных мисках, водка, хлеб.
Галина сидела рядом с Зоей, женой двоюродного брата тёти. Зоя была разговорчивая. После второй рюмки она наклонилась к Галине и спросила:
- А ты из Москвы, да? С Щёлковской?
- Да.
- У меня дочка там живёт. Наташа. Может, знаешь? Наташа Кирсанова. Невысокая, с родинкой вот тут. - Зоя ткнула пальцем над верхней губой.
Галина поставила стакан на стол. Медленно. Чтобы не расплескать.
- Нет, не знаю.
- Жалко. Она хорошая девка, только с мужиком ей не везёт. Пятнадцать лет с женатым мучается. Говорю ей: брось, найди нормального. А она: люблю. Вот дура.
Зоя налила себе ещё и продолжила про салат, который пересолили. А Галина сидела и чувствовала, как пол под ногами стал мягким, будто стул вот-вот провалится.
Пятнадцать лет. Не разовая ошибка. Не случайная встреча. Пятнадцать лет. Столько же, сколько Рита замужем.
Она вышла на крыльцо. Воздух пах мокрой землёй и дымом, кто-то жёг листья через два дома. Галина прислонилась к перилам и сжала их обеими руками. Металл был холодный, ржавый, и рыжая крошка осталась на ладонях.
Достала телефон. Открыла контакт Риты.
Закрыла.
Не потому что струсила. А потому что Зоя могла говорить о ком угодно. Родинка над губой. Невысокая. С Щёлковской. Мало ли женщин с родинкой над губой на Щёлковской. Москва большая.
Но руки дрожали всю обратную дорогу. И ночью она не спала, лежала на спине в гостиничном номере и слушала, как за стеной храпит кто-то чужой.
Дома она полезла в интернет. Наташа Кирсанова. Щёлковская.
Соцсети нашлись быстро. Закрытый профиль, но аватарка открытая. Женщина с короткой стрижкой, ставшей каре, и родинкой над верхней губой. Те же глаза, те же скулы. Только старше.
Галина увеличила фото. Посмотрела долго. Свернула приложение.
Открыла снова.
На второй фотографии, в альбоме «разное», между снимками кошки и торта, была фотография руки. Мужской руки на перилах балкона. Без подписи. Без лица.
Но Галина узнала часы. Те самые, которые Рита подарила Вадиму на десятилетие свадьбы. Серебристый «Ориент» с синим циферблатом. Рита показывала чек: «Дорого, но он заслужил».
Галина закрыла ноутбук. Встала. Прошла на кухню, налила воды, выпила стакан целиком, стоя у раковины. Вода была ледяная, заломило зубы.
Она молчала ещё семь лет после Тулы.
Семь лет субботних обедов у Риты. Семь лет салатов, пирогов, рисунков Полины, которая из маленькой девочки с косичками превратилась в подростка с наушниками и телефоном. Семь лет, в которые Галина садилась за стол напротив Вадима, передавала ему хлеб и улыбалась.
Иногда по ночам она просыпалась и лежала в темноте, прислушиваясь к тишине своей однокомнатной квартиры. Холодильник гудел. За окном шуршали машины. И мысль, которую она давила днём, ночью приходила сама: ты предаёшь сестру молчанием.
Но следом приходила другая: ты разрушишь ей жизнь словами.
И Галина переворачивалась на бок, натягивала одеяло до подбородка и заставляла себя думать о чём-нибудь другом. О работе. О ремонте. О том, что нужно купить новый чайник, старый подтекает.
Чайник она так и не купила. За семь лет.
Всё изменилось из-за Полины.
Девочке исполнилось пятнадцать. Она пришла к Галине после школы, без предупреждения. Позвонила в дверь, стояла на пороге в расстёгнутой куртке, со съехавшим рюкзаком на одном плече.
- Тёть Галь, можно я у тебя посижу?
- Конечно. Заходи. Чай будешь?
- Буду.
Полина была похожа на Риту: те же очки, только оправа потолще, те же тёмные волосы, тот же жест, когда задумывается, касается мочки уха.
Она села на кухне, обхватила кружку обеими руками и молчала. Галина не торопила. Достала печенье, поставила на стол. Печенье было магазинное, в жёлтой пачке, и Полина взяла одно, повертела в пальцах, положила обратно.
- Тёть Галь. Папа нам врёт.
Галина опустилась на стул напротив. Медленно, как будто стул мог сломаться.
- Почему ты так думаешь?
- Я видела переписку. У него на ноутбуке. Он оставил открытым. Наташа какая-то. Они переписываются давно. Там фотки, сообщения... Он ей пишет «малыш».
Галина почувствовала, как кухня сужается. Стены, холодильник, шкафчики, всё сдвинулось на полшага. Воздуха стало меньше.
- Ты маме сказала?
- Нет. Я не знаю, что делать. Я думала, может, это ерунда. Может, я неправильно поняла. Но там... там много. Тёть Галь, там годы.
Полина подняла на неё глаза. Без слёз. Сухие, серьёзные, взрослые глаза в детском лице.
- Ты знала?
Галина открыла рот. И закрыла.
Девочке пятнадцать. Она нашла на ноутбуке отца то, что Галина прятала от себя и от Риты пятнадцать лет. И теперь сидела на этой кухне, с печеньем в жёлтой пачке, и ждала ответа.
- Полин...
- Ты знала или нет?
Тишина. Холодильник гудел. За окном проехала машина.
- Я подозревала, - сказала Галина. - Давно. Но не была уверена.
Полина кивнула. Одним движением, быстрым, как будто получила подтверждение тому, что уже знала.
- И молчала.
- Да.
- Почему?
Галина сжала руки на коленях. Ногти впились в ладони. Она искала правильные слова, но правильных не было. Были только честные.
- Я боялась. Боялась, что если скажу, Рита... твоя мама... она не простит. Не его. Меня. За то, что я это увидела. За то, что я ей это сказала. За то, что я разрушила то, что она считала настоящим.
Полина долго смотрела на неё. Потом встала, надела рюкзак и пошла к двери.
- Полина.
- Что?
- Не говори маме. Пока. Дай мне... дай мне самой.
- Тёть Галь, я не буду молчать пятнадцать лет. У меня столько нет.
Она вышла. Дверь щёлкнула. Галина осталась сидеть на кухне. Печенье лежало на столе, одно надкушенное. Кружка Полины стояла полная, она так и не выпила ни глотка.
Три дня Галина не спала нормально. Засыпала на полчаса, просыпалась, ходила по квартире, пила воду, ложилась снова. Под глазами залегли тёмные полукружья, и коллега в поликлинике спросила:
- Галь, ты болеешь, что ли?
- Нет. Не выспалась.
На работе она путала карточки. Дважды вызвала не того пациента. Заведующая сделала замечание, и Галина кивнула, не слыша слов.
Она думала о Полине. О том, как девочка сидела на кухне, сжимая кружку, с этим взрослым, невозможным для пятнадцати лет спокойствием. О том, как сказала: «У меня столько нет».
И о Рите. О том, как сестра каждую субботу печёт пирог, накрывает стол, расставляет тарелки для четверых и зовёт Галину, потому что ей нравится, когда за столом семья. О том, как Рита стареет рядом с человеком, который пятнадцать лет живёт двойной жизнью.
В среду вечером Галина достала старый альбом. Не электронный, бумажный, с фотографиями на картонных страницах. Нашла снимок со свадьбы Риты. Сестра в белом платье с кружевным воротником. Вадим в сером костюме. Оба смеются. На заднем плане, чуть сбоку, Галина с бокалом шампанского.
Она провела пальцем по фотографии. Глянцевая поверхность была прохладная и гладкая.
Рита выглядела счастливой. Галина помнила тот день. Помнила, как сестра танцевала так, что каблук застрял в щели между досками на веранде ресторана, и все хохотали, и Вадим опустился на колено, чтобы его вытащить.
Когда это кончилось? В каком году он перестал вытаскивать каблуки из щелей?
В четверг Полина прислала сообщение. Одно слово: «Ну?»
Галина набрала ответ: «Сегодня». Отправила. Телефон лёг на стол экраном вниз.
Она приготовила ужин. Гречка с котлетами, просто, на автомате. Поела, вымыла тарелку, вытерла стол. Каждое движение было отдельным, как будто она собирала себя по частям перед чем-то большим.
Без четверти девять села на табуретку у телефона. Заварила чай. Посмотрела в окно: февраль, темно, фонарь на углу мигает. Мигает уже третий месяц, никто не чинит.
Подумала: может, не сегодня. Может, завтра. Может, в выходные, при встрече, за столом, после пирога.
Но Полина уже знала. Девочка пятнадцати лет несла это знание одна. И каждый день, в котором Галина молчала, был днём, в который пятнадцатилетняя Полина решала сама, что делать с правдой, которая ей не принадлежала.
Галина взяла телефон. Набрала номер.
Тринадцать гудков.
- Это про Вадима, - сказала Галина.
Рита молчала. Телевизор бубнил про циклон.
- Рит, ты тут?
- Тут. Говори.
Галина сглотнула. В горле было сухо, как будто она час говорила, хотя не сказала ещё ничего.
- Пятнадцать лет назад я видела его в поликлинике. С женщиной. Они были вместе. Не как знакомые. Как пара.
Тишина. Длинная, густая, такой тишины между ними не было никогда.
- Потом я видела их снова, весной, в парке. А потом, в Туле, на похоронах тёти Любы, я узнала, что её зовут Наташа Кирсанова. И что у них... давно.
- Пятнадцать лет, - повторила Рита.
- Да.
- И ты пятнадцать лет молчала.
Это был не вопрос. Галина не стала отвечать.
- Почему сейчас? - спросила Рита. Голос ровный. Слишком ровный. Как натянутая струна.
- Полина пришла ко мне. Она нашла переписку на его ноутбуке.
Выдох. Короткий, рваный. Потом ничего.
- Рит...
- Подожди.
Галина ждала. Слышала, как сестра встаёт, как шаги по паркету, как щёлкает дверь, как тишина меняется: стало глуше, телевизор пропал. Рита вышла в другую комнату.
- Полина знает.
- Да.
- Давно?
- Неделю, может чуть больше. Она пришла ко мне в понедельник.
Рита молчала. Галина слышала дыхание. Размеренное, контролируемое, как дышат, когда стараются не кричать.
- Ты мне врала пятнадцать лет.
- Я не врала. Я молчала.
- Это одно и то же, Галь.
Галина прикусила губу. На языке появился медный привкус.
- Я знаю.
- Нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это. Пятнадцать лет. Я пирог пекла каждую субботу. Стол накрывала. Звала тебя. А ты сидела напротив и знала. Знала и ела мой пирог.
- Рит, я хотела...
- Что ты хотела? Защитить меня? Так защитила, что моя дочь теперь знает раньше меня? Что мой ребёнок сидел с этим один на один, пока ты решалась?
Голос Риты треснул. Не от крика. От чего-то другого. Галина представила, как сестра стоит в тёмной комнате, прижимая телефон к уху, и из неё выходит всё то, что она ещё не успела осознать.
- Я не прошу прощения, Рит. Я просто говорю то, что должна была сказать давно.
- И что мне теперь делать с этим? Прямо сейчас, в десять вечера, с ребёнком в соседней комнате, с мужем, который скоро придёт с работы? Что мне с этим делать?
- Я не знаю.
- Вот именно. Ты не знаешь. Ты никогда не знала. Ты только молчала.
Галина не ответила. Она сидела на табуретке, держала телефон обеими руками и смотрела на кружку с чаем. Чай давно остыл. Поверхность покрылась тонкой плёнкой.
- Я положу трубку, - сказала Рита.
- Хорошо.
- Не звони мне.
- Хорошо.
- Я сама... я сама разберусь.
Гудки. Короткие, частые. Галина убрала телефон от уха. Экран погас.
Она посидела ещё минуту. Потом встала, вылила чай в раковину, сполоснула кружку и поставила её на сушилку. Дном вверх.
Ночью она не ложилась. Сидела в кресле у окна и смотрела, как мигает фонарь на углу. Три мигания, пауза, два мигания, снова пауза. Сломанный ритм, похожий на заикание.
Думала о том, что могла позвонить пятнадцать лет назад. В тот вечер, когда жарила картошку. Могла сказать: «Рит, мне нужно с тобой поговорить». Рите было бы двадцать семь. Она ещё не была беременна Полиной. Она могла бы уйти. Или остаться, но зная. Имея выбор.
А Галина отняла у неё этот выбор. Не кулаком, не словом. Молчанием.
Но если бы она сказала тогда, Полины могло не быть. Этой мысли Галина боялась больше всего. Потому что Полина существовала. Живая, настоящая, в наушниках и со съехавшим рюкзаком. Полина, которая пришла к ней на кухню и спросила: «Ты знала?»
И ответить «я жалею, что промолчала» значило бы сказать: жалею, что ты родилась. А это было неправдой.
Галина запуталась в этом клубке и не пыталась распутать. Просто сидела. Фонарь мигал. Часы на стене показывали четверть третьего.
Рита не звонила неделю. Потом две. Потом месяц.
Галина не набирала. Каждый вечер открывала контакт сестры, смотрела на фотографию, Рита с Полиной на набережной в Ялте, и закрывала.
На работе всё шло как обычно. Очередь с утра до вечера, карточки, номерки, «вам к терапевту на второй этаж». Коллеги не замечали ничего. Галина всегда была тихой.
В марте позвонила мать.
- Галь, ты с Ритой поссорилась, что ли?
- С чего ты взяла?
- Она в субботу пирог пекла, тебя не позвала. Я спросила, она сказала: «Мы не ссорились». Но по голосу слышно.
- Мам, всё нормально.
- Нормально. У вас всегда нормально, пока крыша не рухнет.
Мать повесила трубку. Галина стояла в прихожей, держа телефон, и смотрела на свои тапки. Левый был на правой ноге. Она даже не заметила, когда обулась.
Полина написала в начале апреля. Не звонила, написала в мессенджере. Коротко.
«Тёть Галь, мама и папа разводятся. Папа ушёл. Живёт где-то. Мама не плачет, но не ест. Приходи.»
Галина прочитала три раза. Каждый раз одни и те же буквы, а ощущение разное. В первый раз: удар. Во второй: облегчение. В третий: стыд за облегчение.
Она купила продукты. Курицу, картошку, морковь, лук. Пирог печь не стала. Сварила суп. Обычный куриный суп с лапшой, такой, какой их мать варила по воскресеньям.
Поехала к Рите.
Дверь открыла Полина. Выше, чем в прошлый раз, или Галине так показалось. Рюкзака не было. Наушники висели на шее.
- Привет, тёть Галь.
- Привет. Суп привезла.
- Мама в комнате.
Галина прошла на кухню. Всё как всегда: стол, четыре стула, скатерть в клетку. Только стульев теперь было три. Четвёртый стоял в углу, у стены, лицом к стене, как наказанный ребёнок. Рита его переставила.
Галина поставила кастрюлю на плиту, зажгла конфорку. Потом пошла в комнату.
Рита лежала на диване, накрытая пледом. Телевизор выключен. В комнате полутемно, шторы задёрнуты наполовину, и свет фонаря с улицы рисовал полосу на полу.
- Рит.
Сестра повернула голову. Лицо без косметики, волосы собраны кое-как, очки на тумбочке. Без очков она выглядела моложе и беззащитнее. Как в детстве, когда просыпалась первой и лежала в кровати, щурясь на потолок.
- Суп привезла, - сказала Галина.
- Я не голодная.
- Я знаю. Но суп горячий.
Рита смотрела на неё. Долго. Без выражения, как будто пыталась прочитать что-то на лице сестры и не могла разобрать шрифт.
- Ты должна была сказать мне тогда.
- Да.
- Я бы ушла. Полине было бы два года. Или я бы вообще не рожала от него. Ты это понимаешь?
- Понимаю.
- И всё равно промолчала.
Галина села на край дивана. Рита не отодвинулась.
- Я не знала, как это сделать правильно. И я до сих пор не знаю. Если бы я сказала тогда, может, было бы лучше. А может, нет. Может, ты бы не поверила. Может, перестала бы со мной разговаривать. А может, Полины бы не было. Я прокручивала это тысячу раз, Рит. Тысячу вариантов. И ни один не был хорошим.
- А этот хороший? Вот этот вариант, где я пятнадцать лет живу в дурацком спектакле?
Галина не ответила.
Рита перевела взгляд на потолок.
- Знаешь, что самое паршивое?
- Что?
- Я, кажется, догадывалась. Не знала, как ты. Но чувствовала. Что-то внутри давно скребло. Как кошка за дверью. Тихо, но постоянно. А я делала вид, что не слышу.
Галина сглотнула.
- И злюсь я не на тебя. Точнее, на тебя тоже. Но больше на себя. За то, что не хотела слышать.
Они сидели в полутьме. Фонарь за окном не мигал, здесь, у Риты, фонари работали исправно. Полоса света на полу не двигалась.
- Суп стынет, - сказала Галина.
- Ладно. Налей мне.
Они ели суп на кухне. Полина пришла, села на свой стул, налила себе тоже. Три тарелки на столе, три ложки. Четвёртый стул стоял в углу.
Никто не говорил про Вадима. Полина рассказывала про школу: учитель физики задал задачу, которую никто не решил, а она решила, и он не поверил и заставил объяснить у доски.
- И я объяснила. А он стоял с таким лицом, как будто я ему фокус показала.
Рита чуть улыбнулась. Краем рта, едва заметно.
Галина смотрела на них. На сестру, которая ела суп маленькими глотками, как будто заново училась. На Полину, которая говорила нарочито бодро, заполняя тишину.
После ужина Галина мыла посуду. Рита стояла рядом, прислонившись к холодильнику.
- Галь.
- Что?
- Я не готова тебя простить.
- Я знаю.
- Но и не разговаривать с тобой я тоже не готова. Это хуже.
- Хуже чего?
- Хуже, чем злиться.
Галина поставила тарелку на сушилку и повернулась к сестре. Рита стояла босиком на кафельном полу, в растянутой домашней футболке. Без очков. Без пирога. Без мужа.
- Я буду приходить по субботам, - сказала Галина.
- Пирог не пеки.
- Не буду. Суп сварю.
- Ладно.
Галина вытерла руки полотенцем. Рита смотрела в сторону, на окно, за которым горел фонарь и шёл мелкий дождь, первый апрельский дождь.
- Рит.
- Что?
- Прости, что молчала.
- Я слышала. Первый раз.
- Я ещё раз.
Рита кивнула. Не сказала «прощаю». Не сказала «не прощу». Просто кивнула и ушла в комнату.
Галина надела куртку в прихожей. Полина вышла из своей комнаты.
- Тёть Галь. Спасибо за суп.
- На здоровье.
- Ты придёшь в субботу?
- Приду.
Полина кивнула и закрыла за ней дверь. Щёлкнул замок.
Галина спустилась по лестнице. Вышла во двор. Дождь был тёплый, пах асфальтом и чем-то свежим, как стиранное бельё. Она подняла лицо и стояла так несколько секунд, пока капли не потекли за воротник.
Потом пошла к метро. В кармане лежал телефон. Она не стала его доставать.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: