Рассказ.Глава 5.
После похорон младенца в доме Завацкого воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Дни тянулись серой вереницей, похожие один на другой, как чётки, на которых завязан узел.
Завацкий не прикасался к Аксинье — ни для ласки, ни для побоев. Он ходил по дому тенью, пил молча, закусывая квашеной капустой, и подолгу смотрел в окно на заснеженное поле.
Аксинья оправлялась медленно
. Сломанное ребро срослось, но ныло при перемене погоды. Синяки сошли, оставив после себя желтоватые разводы на скулах и на рёбрах. Но душевная рана не заживала — та, что осталась после маленького, мёртвого сына, которого она так и не успела назвать. По ночам ей снился он — синий, с пуповинной петлёй на шее, и она просыпалась в холодном поту, прижимая к груди спящую Варвару.
Девочка росла. В год и три месяца она уже уверенно ходила, лепетала «ма-ма» и «дай», пыталась помогать матери — подавала тряпку, когда Аксинья мыла полы, или тыкала пальцем в икону, крестясь по-своему, по-детски.
В ней было что-то от Аксиньи — те же серые, внимательные глаза, та же тихая, упрямая сила. И глядя на дочь, Аксинья находила в себе силы вставать по утрам.
В конце февраля Завацкий вдруг объявил, что едет в губернский город — по делам, на ярмарку. Собрался за два дня, велел Дарье готовить припасы, Аксинье — стирать бельё.
Уехал на две недели, и в доме словно легче стало дышать. Аксинья расхаживала по комнатам свободно, не оглядываясь, не боясь встретить его тяжёлый, масляный взгляд
. Она брала Варвару на руки, выходила на крыльцо, подставляла лицо холодному, ещё зимнему солнцу, и ей казалось, что жизнь может наладиться.
Но Завацкий вернулся. И привёз с собой не только товары, но и новых приказчиков — молодых, наглых парней, которые поглядывали на Аксинью с плохо скрытым интересом.
Купец заметил это, но не рассердился — наоборот, как-то странно усмехнулся.
— Ничего, — сказал он жене вечером, сидя за ужином. — Поглядят и перестанут.
Моя ты — и ничья больше.
Аксинья промолчала. Она кормила Варвару с ложки кашей, вытирала ей испачканный рот. Девочка капризничала, отворачивалась, и это раздражало купца.
— Тьфу, — сплюнул он. — Воспитывать надо. Девка — а ведёт себя как барыня.
— Она ребёнок, — сказала Аксинья. — Что с неё взять.
— Ребёнок должен слушаться, — отрезал Завацкий и больше ничего не добавил.
В марте наступила оттепель.
Снег таял, превращаясь в грязное месиво, дороги развезло, с крыш падали сосульки, и воздух наполнился звонкой, весенней капелью. Варвара первый раз вышла на улицу без шубки — в тёплом платье, и бегала по двору, визжа от восторга, заставляя Аксинью улыбаться.
Но радость оказалась недолгой.
Однажды вечером Завацкий вернулся из города пьяный — не в своей тарелке. Что-то стряслось в лавке, то ли обманули, то ли товар испортился. Он швырнул шапку об пол, пнул табуретку, ругался матом так, что Дарья перекрестилась. А потом посмотрел на Аксинью — и в глазах его зажёгся тот самый масляный, звериный огонь, которого она так боялась.
— Жена, — позвал он. — Иди сюда.
— Варвара спит, — ответила Аксинья, пятясь к двери. — Не шуми.
— Я тебе говорю — иди.
Она подошла — медленно, с колотящимся сердцем. Завацкий схватил её за руку, притянул к себе, прижал к груди.
— Сын мне нужен, — прошептал он в волосы. — Сын. Ты родишь мне сына, слышишь?
— Ефим Поликарпыч, — начала она, — я ещё не оправилась после тех родов, врач говорил...
— Плевать мне на врача! — заорал он и толкнул её на кровать.
Началось всё сначала. Он рвал одежду, он мял её тело, грубо, причиняя боль, не обращая внимания на её слёзы и мольбы. А она лежала и смотрела в потолок, считая балки, чтобы не сойти с ума. И думала: «Ради Варвары. Ради Варвары. Только ради Варвары».
Варвара спала в своей комнатке, ничего не слыша. И это было единственным утешением.
Утром Завацкий уехал. Аксинья поднялась, разбитая, униженная, и долго стояла под душем — холодным, ледяным, смывая с себя его прикосновения. Дарья принесла завтрак, увидела синяки на запястьях, вздохнула, но ничего не сказала.
— Сбегу я, Дарья, — вдруг сказала Аксинья, глядя в окно на талый снег. — Уйду отсюда. Заберу Варвару — и уйду.
— Куда? — спросила кухарка. — К матери? А она примет?
— Нет. Не примет. Отец назад приведёт. Но есть одно место. В городе, говорят, приют для женщин.
Святые сёстры там укрывают.
— Ты про монастырь? Так тебя с ребёнком не примут — ты замужем.
— А я разведусь.
— Барин не даст.
— А я без спроса уйду. Ночью. Тайком.
Дарья покачала головой, но спорить не стала. Она уже поняла — Аксинья не из тех, кто говорит на ветер.
Но сбежать не получилось. Завацкий, словно почувствовав что-то, стал запирать двери на ночь. Ключи носил с собой, даже в баню. А к дому приставил сторожа — молодого парня, который следил, чтобы никто не вышел без спроса.
— Боишься, что убегу? — спросила Аксинья в лицо мужу.
— Боюсь, — неожиданно честно ответил он. — Потому что ты — моя. И никуда не денешься.
В апреле Аксинья снова почувствовала тошноту по утрам. Она не хотела верить, гнала от себя эту мысль, но организм не обманешь. Грудь налилась, потяжелела.
— Опять, — сказала она Дарье, и голос её был глухим, как из-под земли. — Опять понесла.
— Видно, Господь решил иначе, — вздохнула Дарья. — Может, на этот раз мальчик будет?
— Может, — безжизненно ответила Аксинья. — А может, и не будет. Или мёртвый опять.
Или его он убьёт, как того.
Дарья перекрестилась, прошептала молитву.
— Ты как хочешь, барыня, а надо жить. Ради Варвары. Ради того, кто внутри. А там — будь что будет.
Завацкий, узнав о новой беременности, пришёл в восторг. Он притащил целый ворох гостинцев, тряс Аксинью за плечи, целовал в щёки — грубо, влажно, оставляя слюнявые следы.
— Молодец! — кричал он.
— Молодец, Аксютка! Сын будет! Я знаю — сын!
— Может, дочь, — устало сказала она.
— Не каркай! — прикрикнул он, но тут же смягчился: — Роди мне сына — и озолочу. Дом новый поставлю, шубу соболью куплю, Варваре приданое соберу. Слово купеческое!
Аксинья смотрела на него и видела — он и правда верит. Верит в то, что может купить всё, в том числе и человеческую жизнь, и человеческое счастье.
А она больше не верила ни во что. Только в Варвару и в ту маленькую искру жизни, которая снова теплилась у неё под сердцем.
Весна в тот год выдалась ранней. Уже в апреле зацвели первые подснежники, потекли ручьи, запели птицы. Аксинья выходила на крыльцо, садилась на ступеньки, клала руки на ещё не заметный живот и смотрела на небо — высокое, голубое, с белыми, быстро плывущими облаками.
— Ну что, маленький, — шептала она. — Или маленькая. Что нам с тобой делать? Как нам выжить в этом аду?
Ребёнок не отвечал, только иногда слабо шевелился, напоминая о себе.
Варвара подбегала к матери, тыкалась в колени, тянула руки. Аксинья брала её на руки — тяжёлую уже, неподъёмную — и прижимала к себе.
— Ты моя радость, — говорила она. — Ты моя надежда. Береги тебя Господь.
Завацкий издалека смотрел на них — жену с дочерью — и не понимал. Какая может быть радость от девки? Девка — обуза. Девку замуж отдавать — приданое собирать. А сын — это наследник, это опора, это продолжение рода.
И вечером, подвыпив, он подошёл к Аксинье, взял её за подбородок, повернул к себе.
— Слушай, — сказал. — Если на этот раз родишь мёртвого или девку — убью. Не шучу. Убью, своими руками задушу.
И Варвару тоже. Поняла?
— Поняла, — ответила Аксинья, глядя ему в глаза. И он не увидел в них страха. Увидел что-то другое — то, чего боялся сам.
Ночью, когда Завацкий заснул, Аксинья долго сидела у окна, глядя на луну — огромную, жёлтую, похожую на больной глаз. Она гладила свой живот и думала: «Если родится девочка — спрячу. Увезу к Дарьиной сестре в другую деревню. Скажу, умерла. А сама выращу втайне».
Если родится мальчик — он его заберёт. Сделает из него такого же зверя. Или сломает, как сломал её.
Исхода не было. Только два зла, из которых одно — меньшее.
— Прости меня, малыш, — прошептала она. — Что родишься в этом мире. Что отец у тебя — палач. Что мать — рабыня.
В животе шевельнулось — слабо, но настойчиво. Как будто ребёнок говорил: «Я здесь. Я есть. И я буду жить».
Аксинья вздохнула, перекрестилась и пошла спать.
Утро вечера мудренее.
*****
Лето в тот год выдалось жаркое, сухое.
С конца мая не выпало ни капли дождя, поля выгорели, колодцы обмелели, и даже по ночам не наступало прохлады. Аксинья носила свой новый живот тяжело, как мешок с камнями. Ей казалось, что она никогда больше не будет лёгкой, что тело её навсегда останется грузным, усталым, чужим.
Она почти не выходила из дому — духота валила с ног.
Сидела в спальне с открытыми окнами, обмахивалась мокрой тряпицей, поила Варвару клюквенным морсом. Девочке было уже полтора года, она бегала, лепетала целые фразы, понимала всё, что говорят взрослые. И часто подходила к матери, гладила её по животу и спрашивала:
— Там братик?
— Братик, — отвечала Аксинья, хотя не знала наверняка.
— А когда он выйдет?
— Скоро. Скоро, Варенька.
Завацкий в эти месяцы почти не пил. Работал от зари до зари, возвращался уставший, но спокойный. Садился рядом с Аксиньей, клал голову ей на колени, слушал, как шевелится ребёнок. И в такие минуты она почти верила, что он может быть человеком.
— Аксютка, — сказал он однажды вечером, глядя на закат за окном. — Ты только роди мне сына. Живого. Я тебе такую жизнь устрою — не нарадуешься. И Варваре мужа хорошего найдём.
Всё будет по-честному.
— По-честному не бывает, — тихо ответила Аксинья.
— А вот у нас будет. Бог даст.
Она промолчала. Она давно перестала верить вот все .
Роды начались в конце июня, в самый разгар сенокоса.
Завацкий был в поле, Дарья хлопотала по хозяйству. Аксинья осталась одна — только Варвара спала в соседней комнате. Она почувствовала первую схватку, когда нагнулась за упавшей ложкой. Схватка была острой, жгучей — не похожей на те, что были с Варварой.
— Дарья! — крикнула она, и кухарка прибежала мгновенно, будто ждала.
— Началось? — спросила, оглядывая её.
— Началось.
Дарья засуетилась, забегала: поставила воду греть, достала чистые тряпки, перекрестила углы. Варвару отправили к соседке — чтобы не мешалась. Аксинья легла на кровать и приготовилась мучиться.
Роды были долгими и страшными. Ребёнок шёл неправильно — ножками вперёд, как объяснила Дарья, которая видела такое не раз. Аксинья кричала так, что, наверное, было слышно за рекой. Она теряла сознание, приходила в себя, снова кричала. Дарья молилась, плакала, помогала ей тужиться.
Завацкий вернулся с поля, услышал крики и ворвался в дом бледный, как полотно.
— Что? — закричал. — Рожает?
— Рожает, — ответила Дарья, не пуская его в спальню. — Трудно идёт. Не входите, барин, грех.
— Какой грех?
Там моя жена!
Он оттолкнул её и вбежал. Аксинья лежала на кровати, вся мокрая, бледная, с красными, налитыми кровью глазами. Увидев его, она закричала:
— Выйди! Не смотри!
— Я останусь, — сказал он, садясь в угол.
— Буду держать тебя за руку.
И, странное дело, она позволила. В тот момент ей было всё равно, чья рука — его или Дарьи. Главное, чтобы кто-то был рядом, кто-то держал, кто-то шептал: «Тужься, милая, ещё немного».
Ребёнок родился в седьмом часу вечера, когда солнце уже клонилось к закату и комната наполнилась алым, кровавым светом.
Он закричал — громко, требовательно, сразу, как только Дарья перерезала пуповину. И этот крик был самым прекрасным звуком, который Аксинья когда-либо слышала.
— Сын! — заорал Завацкий, вскакивая. — Сын! Слышите? Сын!
Он выхватил младенца из рук Дарьи, прижал к себе, засмеялся — громко, радостно, по-детски. Ребёнок был крупный, черноволосый, с синими, как у матери, глазами — вылитый Завацкий, только светлее. Купец повернулся к Аксинье, весь в слезах, и сказал:
— Спасибо тебе, Аксютка. Спасибо, родная.
Он никогда не называл её «родной». Никогда. Аксинья смотрела на него — на его счастливое, мокрое лицо — и не верила своим глазам.
— Назови его Ефимом, — попросил он. — В мою честь.
Пусть Ефимкой будет.
— Хорошо, — ответила она. — Ефимка.
С того дня жизнь в доме Завацкого переменилась. Купец стал неузнаваем: он помогал Аксинье нянчить ребёнка, сам качал колыбель по ночам, когда она уставала. Варвару он тоже вдруг полюбил — сажал на колени, рассказывал сказки, покупал леденцы. В доме появились новые занавески, самовар, дорогая посуда.
— Теперь у нас всё будет, — говорил он Аксинье, обнимая её. — Сын есть — значит, есть будущее.
Аксинья смотрела на маленького Ефимку, который быстро рос, толстел, улыбался беззубым ртом, и боялась радоваться.
Она слишком хорошо знала жизнь, чтобы верить в счастье. Но иногда, по ночам, когда Завацкий спал, а дети тихо дышали в своих кроватках, она позволяла себе помечтать.
О том, что всё наладится. Что этот человек, который держал её насильно, избивал, насиловал, вдруг стал другим.
Что любовь и вправду может изменить зверя.
Как она ошибалась.
****
Ефимке было два месяца, когда он заболел.
Началось с насморка и лёгкого кашля — Аксинья не придала значения. Но через два дня кашель стал надрывным, лающим, ребёнок задыхался, синел, отказывался от груди. Дарья всплеснула руками: «Коклюш! Свят, свят, свят!»
Завацкий, узнав, пришёл в ярость. Он кричал на Аксинью, обвинял её в том, что плохо смотрит за ребёнком, купает в холодной воде, не укутывает. А она делала всё, что могла: поила отварами, ставила горчичники, молилась.
— Лекаря надо! — требовал Завацкий.
— Лекарь в городе, — отвечала Аксинья. — Пока съездишь — ребёнок задохнётся.
— Тогда сама лечи! Ты мать, ты и отвечаешь!
Она лечила. Но ничего не помогало.
Ефимка слабел с каждым днём. Он перестал улыбаться, перестал гулить, только лежал в своей колыбельке и тяжело, хрипло дышал, втягивая грудкой воздух.
Варвара, видя всё это, плакала по углам и тянула мать за подол: «Братик болит? Братик умрёт?» Аксинья отмахивалась, не знала, что ответить.
Когда Аксинья проснулась от тишины — слишком тихо было в детской, — она подбежала к колыбели. Ефимка лежал с открытыми глазами, но не дышал. Личико его было спокойное, почти улыбающееся, как у спящего ангела.
— Нет, — прошептала Аксинья. — Нет, сыночек. Нет, Господи, только не это.
Она схватила его на руки, прижала к груди, попыталась вдохнуть за него, но он был холодным и неподвижным. Мёртвым.
Крик Аксиньи разбудил весь дом. Прибежала Дарья, перекрестилась, заплакала. Прибежал Завацкий — в одном исподнем, с перекошенным от страха лицом. Увидел мёртвого сына, схватился за голову и завыл.
— Нет! — закричал он. — Нет, не может быть! Я наследника ждал! Я сына ждал!
Он вырвал младенца из рук Аксиньи, начал трясти его, дуть в лицо, переворачивать вверх ногами — будто это могло вернуть к жизни.
— Не дышит, — сказала Дарья. — Отмучился, царствие небесное.
— Заткнись! — заорал Завацкий, швырнул ребёнка на кровать и повернулся к Аксинье.
В его глазах была ненависть — дикая, беспредельная, которая искала, на ком сорваться. И нашла.
— Это ты! — закричал он, схватив её за горло. — Ты его убила! Недоглядела! Молоко у тебя плохое! Утроба гнилая, детей не вынашиваешь!
— Я лечила, — прохрипела Аксинья, задыхаясь. — Я молилась...
— Врёшь! Ты прокляла его! Ты не хотела сына, хотела только девку свою!
Он отпустил горло, но ударил — кулаком в лицо, так, что голова мотнулась и из носа брызнула кровь. Потом ещё, и ещё, и ещё. Он бил её, как в тот раз, когда умер первый сын, — безжалостно, с наслаждением, вымещая на ней всю свою боль, всю свою злобу, всё своё отчаяние.
Дарья попыталась заступиться, но он оттолкнул её к стене. Аксинья упала на пол, прикрывая голову руками, и чувствовала, как рёбра ломаются, как кровь заливает глаза, как мир темнеет.
— Барин! — кричала Дарья. — Остановитесь! Убьёте ведь!
— И убью! — заорал он. — Потому что она — смерть моя! Она — проклятие!
В какой-то момент он схватил её за волосы, потащил к стене и начал бить головой об угол. Раз, другой, третий. Аксинья потеряла счёт. Она потеряла сознание, очнулась от боли, снова потеряла.
Очнулась она уже в темноте. Лежала на полу в луже крови, и всё тело горело огнём. Над ней наклонилась Дарья — заплаканная, с дрожащими губами.
— Барыня, жива? Господи, жива... Не шевелись, я сейчас.
— Ефимка... — прошептала Аксинья. — Где Ефимка?
— Похоронили уже. Барин велел — быстро. Без попа, без отпевания. Просто закопали за огородом.
Аксинья закрыла глаза. Слёз не было — только пустота. Бесконечная, холодная, как зимняя степь.
— А барин где?
— Уехал. В город. Сказал, не вернётся, пока тебя здесь не будет. Приказал, чтобы ты собрала вещи и убиралась вон.
Аксинья открыла глаза. В них горело что-то новое — не горе, не отчаяние, а странное, ледяное спокойствие.
— Он меня выгоняет?
— Выходит, что так.
— А Варвара?
— Варвару оставляет. Говорит, девка ему без надобности, но матери не отдаст, потому что ты — убийца его сыновей.
Аксинья медленно, с трудом села. Каждое движение отдавалось болью — в рёбрах, в голове, в спине. Она подползла к стене, прислонилась к ней спиной.
— Дарья, — сказала она. — Я не уйду без Варвары. Никуда. Убейте меня — не уйду.
— Так он вас убьёт, барыня. Он сейчас не в себе, он...
— Тогда убьёт. Но я не оставлю дочь. Не оставлю её этому зверю.
Дарья помолчала, потом вздохнула и села рядом.
— Тогда бежать надо, барыня. Сейчас, пока он не вернулся. Я соберу узелок, вы возьмёте Варвару — и ночью, задами, к моей сестре в соседнюю деревню. А оттуда — в город. В приют для женщин.
— А ты?
— А меня не тронет. Я старая, он меня побоится. А вас убьёт, если останетесь.
Аксинья посмотрела на неё — на эту простую, грубую бабу с красными руками и усталыми глазами. И впервые за много месяцев улыбнулась — слабой, кривой улыбкой.
— Спасибо тебе, Дарья. Ты мне как мать стала. Лучше родной.
— Полно, барыня, — Дарья утёрла слёзы. — Мы бабы — мы держаться должны. Мужики звери, а мы — люди. Ты выбирай жизнь. Ради Варвары.
Аксинья кивнула. Поднялась, шатаясь, держась за стены. Нашла в комоде тряпки, перевязала раны, замотала лицо. Оделась в тёмное, чтобы не видно было в ночи. Собрала в узел самое нужное: крестик, иконку, запасные пелёнки, хлеб, немного денег — тех, что Дарья тайком откладывала.
В полночь, когда луна спряталась за тучи и двор погрузился в непроглядную тьму, они вышли. Дарья несла узел, Аксинья — сонную Варвару. Девочка не проснулась, только прижалась к матери и что-то пробормотала во сне.
Обогнули дом, прошли огородом, перелезли через дыру в заборе — ту самую, которую Дарья приметила давно, на всякий случай. И пошли задами — вдоль реки, мимо спящих деревьев, мимо тихих, тёмных домов, где люди спали и не знали, что в их мире совершается побег.
Аксинья не оглядывалась. Она смотрела только вперёд — туда, где за лесом начиналась новая жизнь. Страшная, неизвестная, но своя. Не чужая.
Варвара вздохнула во сне и прошептала: «Мама». Аксинья поцеловала её в тёплую макушку и заплакала — в первый раз за эту долгую, кровавую ночь.
Но плакала она не от горя. От облегчения.
******
Ночь была тёмная, безлунная.
Тяжёлые, низкие тучи закрыли небо, и даже звёзд не было видно — только изредка, где-то далеко, вспыхивала зарница, но гроза не приближалась. Дорога, размытая весенними дождями, вязла под ногами, хлюпала, высасывала силы.
Аксинья шла, шатаясь, прижимая к груди Варвару.
Девочка спала — утомлённая дневными событиями, она даже не проснулась, когда мать подняла её из кроватки и укутала в шерстяной платок.
Дарья, кряхтя, несла узел и вела спутницу огородами, задами, там, где меньше шансов наткнуться на ночного сторожа.
— Не отставай, барыня, — шептала она. — До околицы дойдём — а там уж по дороге. К сестре моей, в Зуево, вёрст восемь всего.
Аксинья кивнула
. Она не могла говорить — каждый вдох отзывался болью в сломанных рёбрах. Лицо горело, заплывший глаз почти не видел. Ноги дрожали, и она боялась, что упадёт и не встанет. Но в ней жило что-то — какая-то злая, отчаянная сила, которая гнала вперёд.
— Варенька, — прошептала она. — Только ты. Ради тебя.
К околице вышли через час. Дарья огляделась — ни души. Только где-то далеко лаяли собаки, да ветер шуршал прошлогодней листвой. Перекрестилась.
— Ступайте прямо, барыня. Никуда не сворачивайте
. Через лес — и будет Зуево. Сестру мою зовут Марья, она вас примет, спрячет. А я вернусь, чтобы подозрений не было.
Как барин приедет — скажу, что вы сбежали ночью, а куда — не знаю. Он меня бить не станет, я старая.
— Дарья, — Аксинья схватила её за руку. — Спасибо тебе. Век не забуду.
— Живы будьте, — всхлипнула кухарка. — Обе. И не возвращайтесь сюда, слышите?
Убьёт он вас. Варвару жалко.
Они обнялись — быстро, по-бабьи, мокрыми от слёз щеками. Дарья сунула Аксинье в узел последние деньги — медяки, завёрнутые в тряпицу.
— Хлеб у вас есть? — спросила.
— Есть. Ты положила.
— Ну, с Богом.
Дарья перекрестила её, перекрестила спящую Варвару и быстро пошла назад, оглядываясь и утирая глаза. Аксинья осталась одна на дороге. Ночь обступила её со всех сторон — чёрная, холодная, враждебная.
Она пошла.
Лес встретил её запахом сырой земли и гнилых пней. Дорога здесь была ещё хуже — колдобины, корни, лужи. Аксинья спотыкалась на каждом шагу, падала, вставала, снова шла. Варвара, проснувшись от толчка, заплакала, и Аксинья принялась укачивать её, шептать что-то ласковое, хотя язык не слушался из-за разбитых губ.
— Тихо, тихо, доченька. Мама рядом. Мы идём в новую жизнь. Там хорошо будет. Там тепло и сытно. Только не плачь.
Варвара, всхлипнув, затихла. Прижалась к матери, сунула палец в рот и уснула снова.
Лес кончился внезапно.
Аксинья вышла на открытое место и увидела впереди огни — редкие, тусклые, но живые. Зуево. Деревня спала, но несколько окон светились — кто-то не ложился, кто-то бодрствовал. Она побрела к домам, ища избу Марьи, как учила Дарья: «Вторая от колодца, с зелёными ставнями».
Нашла тот,что искала.
Постучала в окно тихо, потом громче. За ставнями зашевелились, послышался кашель, потом скрип половиц.
— Кто там? — спросил женский голос, испуганный.
— Марья, откройте, ради Христа. Дарья послала.
Я — Аксинья, жена Завацкого.
За дверью помолчали, потом лязгнул засов. Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина — сухопарая, с острым носом и быстрыми, цепкими глазами. Она оглядела Аксинью — грязную, окровавленную, с ребёнком на руках — и перекрестилась.
— Господи Иисусе... Сестра писала про вас, да я думала, не случится. Входите скорее, пока никто не видел.
В избе было тепло, пахло печёным хлебом и сушёными травами. Марья усадила Аксинью на лавку, налила горячего молока, сунула в руки ломоть хлеба.
— Ешьте, барыня. Вам силы нужны.
— Какая я барыня, — горько усмехнулась Аксинья.
— Нищая беглянка.
— Нищая, да не одна. С дочкой.
Варвару Марья взяла на руки, покачала. Девочка открыла глаза, посмотрела на чужую тётку, сморщилась, но не заплакала — только потянулась обратно к матери.
— Умная, — одобрила Марья. — Своих чует. Ну что, рассказывайте, как дошли.
Аксинья рассказала. Коротко, без подробностей — только главное: смерть сына, побои, побег. Марья слушала, качала головой, вздыхала.
— Зверь, — сказала она про Завацкого.
— С ним не справиться. Но вы у меня дня три побудьте, а потом в город. Там, говорят, приют для женщин открыли — при Покровской церкви. Монахини обихаживают. Может, примут.
— С ребёнком?
— С ребёнком. Сирот берут, а вы не сирота, но тоже горемычная.
Три дня в Зуеве пролетели как один сон.
Аксинья отсыпалась, отъедалась, зализывала раны. Марья оказалась женщиной доброй, но строгой — держала дом в чистоте, заставляла Аксинью помогать по хозяйству, чтобы не кисла. Варвара привыкла к новой обстановке, даже подружилась с соседским котом.
Но покой этот был обманчив.
На четвёртый день, когда Аксинья собралась в город, в Зуево прискакал верховой — работник с усадьбы Завацкого. Он искал беглую жену, обещал награду тому, кто укажет, где она. Марья, узнав об этом, побледнела.
— Уходите сейчас, — сказала она. — Через огороды, к лесу. Там тропинка на большак. А я скажу, что вы были, да ушли в другую сторону.
— Марья, а тебе что будет?
— Мне ничего. Я скажу, что пожалела беглянку, а где она — не знаю. Завацкий зол, но не дурак — меня трогать не станет, сестры Дарьи побоится.
Аксинья поцеловала Марью, взяла Варвару и ушла — снова в лес, снова в неизвестность.
На большак вышла к полудню. Дорога в город тянулась вёрст на двадцать — пешком с ребёнком на руках это был день пути. Солнце палило, пыль забивала рот, ноги гудели. Варвара капризничала, просилась на руки, потом оттуда — неудобно, жарко.
Аксинья шла, не останавливаясь, и думала: «Господи, если ты есть — помоги. Хоть каплю силы».
Она не заметила, как сзади послышался стук копыт. Оглянулась — тарантас, запряжённый парой, на козлах — молодой парень в картузе. Он придержал лошадей, окликнул:
— Эй, тётя! Подвезти?
Аксинья замерла. Внутри всё сжалось — доверять нельзя никому. Но ноги отказывались идти, а Варвара плакала, голодная и уставшая.
— В город, — ответила она. — Довезите, Христа ради.
— Садись, — парень кивнул на заднее сиденье. — Только дёшево попрошу — гривенник.
У Аксиньи были деньги — те самые медяки, что дала Дарья. Она кивнула, забралась в тарантас, прижала к себе дочку. Лошади пошли рысью, и ветер освежил разгорячённое лицо.
Парень оказался словоохотливым. Называл себя Петром, служит у купца в городе, ездил за товаром в соседнюю деревню. Спрашивал, кто она, откуда, куда путь держит.
— Беженка, — коротко ответила Аксинья. — Издали. В город к родственникам.
Пётр покосился на её разбитое лицо, но расспрашивать не стал. Только вздохнул:
— Много вас таких. И что мужики делают? Скоты.
Аксинья не ответила. Смотрела на проплывающие мимо поля, леса, редкие деревеньки. И впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на свободу. Воздух — другой, не тот, спёртый, что в доме Завацкого. Пахло мёдом, полынью, дорожной пылью. Жизнь.
В городе Пётр высадил её у Покровской церкви, отказался от денег.
— Бог с тобой, тётя. Иди с миром.
Аксинья поблагодарила, перекрестилась на купола и пошла искать приют.
Монахини оказались строгими, но сердобольными. Матушка Илария, настоятельница, выслушала её, посмотрела на Варвару, спросила:
— Крещеная?
— Крещёная. Варвара.
— А ты сама?
— Грешница, — ответила Аксинья. — Но не по своей воле. Замуж выдали силой, муж избивает, детей мёртвых родила... Спасите, матушка, не дайте пропасть.
Илария помолчала, потом сказала:
— Оставайся. Работать будешь в трапезной, за еду и угол. Дочка при тебе. Только помни: обитель не тюрьма, уйти можешь в любой момент, но и мы не обязаны держать, если провинишься.
— Я не провинюсь, — твёрдо ответила Аксинья.
И осталась.
Келья ей досталась маленькая, с одним окном, глядящим на монастырский сад. Варваре поставили детскую кроватку в углу. Аксинья работала с утра до ночи — мыла, чистила, помогала на кухне. Руки её, тонкие, израненные, быстро натрудились, но она не жаловалась. Платили ей копейками, но сытно кормили, и девочка никогда не голодала.
Прошёл месяц. Завацкий не появлялся — может, искал в другом месте, может, бросил. Аксинья начала надеяться, что всё наладится. Она даже научилась улыбаться — Варваре, которая делала первые шаги по монастырскому двору и смеялась, гоняясь за голубями.
Но тихая, подлая судьба готовила новый удар.
****
Как- то в конце августа, в монастырь приехала повозка с пожертвованиями от городских купцов. Аксинья помогала разгружать мешки с крупой и мукой, когда заметила знакомую фигуру — широкую, коренастую, в дорогом сюртуке. Сердце ухнуло вниз. Она узнала его — приказчик Завацкого, тот самый, что осматривал её когда-то, как товар.
Он тоже увидел её. Хмыкнул, погладил бороду, но не подошёл — только кивнул и прошёл в дом настоятельницы.
Аксинья, не дожидаясь, пока он выйдет, схватила Варвару и бросилась в келью. Заперлась, прижалась к стене и заплакала — от страха, от бессилия.
— Мама? — Варвара испуганно смотрела на неё. — Мама, что?
— Ничего, доченька, — прошептала Аксинья. — Ничего. Молись, чтобы нас не нашли.
Но Господь, похоже, отвернулся от неё окончательно.
Через час в дверь постучали. Тихо, но требовательно.
— Откройте, Аксинья Фёдоровна. Это я, матушка Илария.
Аксинья открыла. Илария стояла на пороге с суровым лицом.
— К тебе приходили, — сказала она. — От мужа. Он предлагает выкуп — триста рублей за твоё возвращение. А если не вернёшься добром — подаст в суд на похищение. Скажет, что мы тебя удерживаем.
— Он сам меня выгнал, — прошептала Аксинья. — Он избил меня до полусмерти, сына убил...
— Я знаю. Но закон на его стороне. Ты — жена. А я не могу держать чужую жену против воли мужа. Скажут — насильно удерживаю. Монастырь закроют.
— Матушка, не отдавайте меня. Умру я там. И Варвара пропадёт.
Илария вздохнула, покачала головой.
— Есть один выход, — сказала она тихо. — Принять постриг. Стать монахиней. Тогда муж не сможет тебя забрать — ты будешь принадлежать Богу. Но и дочку пришлось бы отдать в приют... Отдельно от тебя.
У Аксиньи подкосились ноги. Она опустилась на колени, прижала к себе Варвару.
— Нет, — сказала она. — Ни за что.
— Тогда уходи, — посоветовала Илария. — Сейчас же, пока он не привёл понятых. Уходи в другой город. Дальше. У нас не получится тебя спрятать.
Аксинья поднялась. Взяла узел, который так и не разобрала до конца. Сунула туда хлеб, иконку, Варварину смену. На руках — девочка, которая смотрела на мать с тревогой, но не плакала.
— Прощайте, матушка, — сказала Аксинья. — Спасибо за приют. Простите, что не оправдала.
— Бог простит, — ответила Илария и перекрестила её. — Иди с миром. Ищи спасения.
Аксинья вышла через заднюю калитку, когда солнце уже садилось, окрашивая небо в багровый, тревожный цвет. Впереди был чужой город, чужие люди и полная неизвестность.
Но она знала одно: назад — ни шагу. Даже если придётся умереть на дороге, она не вернётся к Завацкому.
— Варенька, — сказала она, уткнувшись в дочкину макушку. — Мы не сдадимся. Слышишь? Мама тебя вытащит.
Мама всё вытащит.
Ребёнок обнял её за шею и прошептал что-то неразборчивое, но такое тёплое, такое доверчивое, что Аксинья заплакала. И пошла.
В ночь. В никуда. В новую жизнь, которой, может быть, и не будет.
Но попытаться стоило.
*****
Город, куда Аксинья добралась к исходу третьих суток, назывался Козлов. Он был больше того уездного, где жил Завацкий, — с каменными домами, гостиным двором, шумным базаром и несколькими церквями. Аксинья вошла в него через северную заставу, когда солнце уже клонилось к закату и торговцы сворачивали свои лотки. Она была грязная, голодная, с красными от бессонницы глазами. Варвара, которую она несла на руках уже который час, тихо плакала, тычась лицом в материнскую грудь.
— Потерпи, маленькая, — шептала Аксинья, хотя сама едва стояла на ногах. — Сейчас найдём где переночевать.
Но ночевать было негде.
Денег осталось на несколько медяков — их хватило бы на краюху хлеба и кружку молока, но не на постоялый двор. Аксинья побрела вдоль улицы, высматривая церковную ограду или хотя бы навес, где можно укрыться от ветра.
Первую ночь она провела под мостом через реку Лесной Воронеж. Спала, прижав Варвару к груди и накрывшись единственным платком. Просыпалась от каждого шороха, боясь, что кто-то нападёт — бродяги, воры, а может, и сам Завацкий.
Но ночь прошла без происшествий, если не считать голодных крыс, шуршавших в мусоре.
Утром Аксинья отправилась искать работу. Она обошла все трактиры, лавки, пекарни, предлагая свои услуги — мыть, убирать, нянчить. Но везде отказывали: кто-то жалел, но не брал из-за ребёнка, кто-то просто прогонял. Хозяин одного трактира, толстый, краснолицый мужчина, долго разглядывал её лицо — ещё не до конца зажившее после побоев — и спросил:
— Сбежала от мужа? Бьёт?
— Бьёт, — тихо ответила Аксинья.
— А ты дай сдачи, — он засмеялся, хлопнул её по плечу и закрыл дверь.
К вечеру Аксинья поняла, что без помощи пропадёт. Она стояла у церкви Троицы, глядя на золотые купола, и молилась — не о богатстве, не о счастье, а о том, чтобы Господь послал ей хотя бы кусок хлеба для дочери.
И Господь, видимо, услышал.
Из церкви вышла пожилая женщина в чёрном платке, с добрым, морщинистым лицом. Увидела Аксинью с ребёнком, остановилась.
— Ты чего, милая? Голодна? Побираешься?
— Нет, — ответила Аксинья, хотя это было почти правдой. — Ищу работу. Но никто не берёт с ребёнком.
Женщина покачала головой, вздохнула.
— А что муж?
— Муж — зверь. Сбежала от него. Детей убил... — голос Аксиньи сорвался.
— Пойдём со мной, — коротко сказала женщина и направилась в сторону переулка.
Аксинья, не раздумывая, пошла следом. Ей было всё равно — обманут, убьют, ограбят. Хуже, чем у Завацкого, уже не будет.
Они пришли в небольшой деревянный дом на окраине. Женщина представилась Анной Павловной, вдовой, живёт одна, детей нет. Она накормила Аксинью горячими щами, напоила Варвару тёплым молоком, уложила спать на кровать.
— Оставайся, — сказала она. — Поживёшь у меня, пока не найдёшь место. Работы много — двор подмести, печь истопить, бельё постирать. За еду и угол. Дочка не помеха.
Аксинья заплакала — в который раз за эту неделю, но теперь от облегчения. Она упала на колени перед Анной Паловной, поцеловала ей руки.
— Встань, дурочка, — та смутилась. — Не надо. Все мы бабы, все под Богом ходим.
Так началась новая, временная жизнь Аксиньи. Она жила у Анны Павловны, работала с утра до ночи, но получала крышу над головой и еду. Варвара привыкла к новой обстановке, играла с тряпичной куклой, которую сшила ей хозяйка.
Аксинья даже начала думать, что можно остаться здесь насовсем. Завацкий, видно, потерял её след — прошёл месяц, другой, а он не появлялся. Может, женился на другой? Может, успокоился?
Но спокойствие было обманчивым.
Однажды, возвращаясь с базара, Аксинья увидела знакомую фигуру у колодца. Сердце её замерло, потом забилось где-то в горле. Это был приказчик Завацкого — тот самый, что видел её в монастыре. Он разговаривал с каким-то мужиком, кивал, показывал в сторону дома Анны Павловны.
Аксинья бросила корзину и побежала.
— Анна Павловна! — закричала она, влетая в дом. — За мной пришли! Меня нашли! Спасайтесь!
Старуха побледнела, но не растерялась.
— Беги в огород, через плетень в соседний переулок. Там спуск к реке, лодки. Может, успеешь.
— А вы?
— А я старая, меня не тронут. Скажу, что ушла неизвестно куда. Беги, дочка, ради Бога!
Аксинья схватила Варвару, сонную, ничего не понимающую, и выскочила через заднюю дверь. Перелезла через плетень — руки в кровь, платье порвала — и побежала вниз, к реке. Сзади слышались крики, топот. Приказчик, видно, привёл понятых.
Она споткнулась, упала, но вскочила. Варвара закричала от страха и боли, но Аксинья бежала дальше, не оглядываясь. У реки стояла лодка — привязанная к колышку. Аксинья отвязала её, прыгнула внутрь вместе с дочкой, оттолкнулась веслом — и лодка медленно поплыла по течению.
— Стой! — кричали с берега. — Стой, стрелять буду!
Но никто не стрелял. Лодку быстро уносило вниз по реке, мимо кустов, мимо ив, мимо закатного солнца, которое окрашивало воду в кровавый цвет.
Аксинья гребла, пока не выбилась из сил. Когда шум погони затих, она опустила вёсла и прижала к себе Варвару. Девочка уже не плакала — только дрожала крупной дрожью, прижимаясь к матери.
— Варенька, — прошептала Аксинья. — Прости меня, маленькая. Не надо было тебя рожать в этот ад.
Река петляла, лодку несло в неизвестность. Где-то впереди маячил лес, а за лесом — может, другая деревня, другие люди, может, спасение.
А может, пропасть.
Аксинья закрыла глаза и вспомнила Усманку — ту, далёкую, из детства, где вода была холодная и чистая, а кувшинки качались на поверхности, как белые звёзды. Ей захотелось оказаться там — девочкой, в босых ногах, с ведрами на коромысле. Чтобы жизнь начиналась заново. Чтобы не было Завацкого, ни мёртвых сыновей, ни этой бесконечной, липкой тьмы.
Но лодка плыла, и время шло вперёд. На небе зажигались первые звёзды.
— Мама, — вдруг сказала Варвара. — Куда мы?
— К новой жизни, дочка.
— Там будет хорошо?
— Не знаю, — честно ответила Аксинья. — Но мама будет рядом. Всегда.
Лодка упёрлась в отмель. Аксинья вылезла в холодную воду по колено, подхватила Варвару и побрела к берегу. Там, в темноте, угадывались очертания изб — деревня, маленькая, бедная, но живая.
— Пойдём, Варенька. Попросимся на ночлег. А завтра — дальше. Куда-нибудь.
— Куда-нибудь далеко, — повторила девочка и зевнула, прижимаясь к матери.
В деревне их пустила старуха-одиночка, у которой муж умер, а дети разъехались. Выслушала, покивала, дала краюху хлеба и место на печи.
— Отдыхай, — сказала. — Утро вечера мудренее. А там видно будет.
Аксинья легла на тёплые кирпичи, прижав к себе Варвару. В голове шумело, тело ломило, но она не спала — всё думала, думала, думала. Что делать дальше? Бежать без конца невозможно. Рано или поздно Завацкий найдёт — у него деньги, люди, связи. Или кто-то донесёт за награду.
Остаётся одно — уехать далеко, туда, где её никто не знает. В Сибирь, на Кавказ, за границу. Но как? С ребёнком, без денег, без документов?
А если вернуться? Сдаться? Может, он простит? Может, успокоился?
Но Аксинья знала — не успокоился. Зверь, раз почуявший кровь, не остановится. Он будет бить, насиловать, пока не убьёт. Или пока она не убьёт его.
— Варенька, — прошептала она в темноту. — Я не вернусь. Слышишь? Лучше умру, чем он тебя тронет.
Ребёнок спал, и только это давало Аксинье силы не завыть от отчаяния.
Она заснула под утро — тяжёлым, без снов сном, из которого не хотелось просыпаться.
Но утро пришло. И нужно было вставать и идти дальше.
Потому что она — мать. А матери не сдаются.
Продолжение следует .
Глава 6