Рассказ.Глава 4.
Варваре исполнилось три месяца в конце сентября. Девочка росла крепкой, спокойной, с огромными серыми глазами — точь-в-точь материнскими, — и редкой, светлой улыбкой, которая появлялась на её губах только когда рядом была Аксинья. Кухарка Дарья крестилась, глядя на них: «Вылитая ты, барыня. И характером, видать, в тебя — тихая, а себе на уме».
Завацкий в последнее время почти не приставал к жене.
То ли боялся навредить ребёнку, то ли потерял интерес — нашёл утеху в городе, в трактирах и дешёвых девках.
Аксинья молилась, чтобы так продолжалось и дальше. Она прижимала к себе Варвару, вдыхала её молочный запах и верила, что худшее позади.
Но она забыла, что зверь, затаившийся, не становится ручным. Он просто ждёт своего часа.
В начале октября погода испортилась. Дожди шли почти беспрерывно, низкое небо давило на землю серой, мокрой тяжестью. Поля опустели, дороги развезло, и Завацкий чаще сидел дома. Он слонялся по комнатам, пил, бросал злые взгляды на жену и дочь. Особенно его бесила Варвара — девка, бесполезная девка, которая не могла стать наследницей.
— Тьфу, — сплёвывал он, проходя мимо колыбели. — Одна морока.
Аксинья старалась не попадаться ему на глаза. Уходила в дальнюю комнату, забивалась в угол с шитьём, прижимала дочку к груди. Но избу не обойдёшь, особенно в непогоду.
Вечером того дня, когда всё случилось, Завацкий вернулся из города пьянее обычного. Он шатался, мычал что-то невнятное и первым делом прошёл в спальню. Аксинья сидела на кровати, кормила Варвару грудью. Ребёнок сосал и дремал, тёплый и тяжёлый на руках.
— А, кормишь, — сказал купец, останавливаясь в дверях. Глаза его покраснели, изо рта несло самогоном и луком. — Молока-то много? Девку кормить — добро не пропадает. А вот сына бы...
— Уйди, — тихо сказала Аксинья. — Потом поговорим.
— Потом? — Завацкий вдруг засмеялся — тонко, истерично. — А когда потом? Я три месяца терпел, три месяца! Думал, ты мне сына родишь — ан нет, девку. И теперь я, выходит, без наследника?
— Рожу ещё, — ответила Аксинья, чувствуя, как холодеет внутри. — Дай время.
— Время? — Он шагнул к кровати. — А пока я жду, кто меня ублажать будет? Дарья старая?
Али сам с собой?
Аксинья поднялась, аккуратно переложила сонную Варвару в колыбель, укрыла одеяльцем. Потом повернулась к мужу, встала между ним и ребёнком.
— Не сегодня, — сказала она твёрдо. — Я устала. И ты пьян.
— А мне всё равно, — Завацкий дёрнул её за руку, притянул к себе. — Я муж, я хочу — ты должна.
Она вырвалась. Рванула плечом так, что он не удержал. Отскочила к стене, схватила со стола ножницы.
— Не подходи, — сказала, и голос её не дрожал. — Я серьёзно.
Купец опешил на секунду. Потом его лицо перекосило — не от страха, от ярости.
— Ножницы? — прорычал он. — Ты на меня, на мужа, с ножницами? Да я тебя!..
Он бросился на неё, выбил ножницы одним ударом — они отлетели в угол, звякнув о пол. Аксинья попыталась отбежать, но он схватил её за волосы — длинные, распущенные — и дёрнул назад. Голова мотнулась, в глазах потемнело от боли.
— Пусти! — закричала она, царапая его руку. — Варвара спит, не смей при ней!
— А плевать мне на твою Варвару! — заорал он в ответ и с силой швырнул её на кровать.
Аксинья упала на спину, ударилась затылком о спинку. В ушах зашумело. Но она не сдалась — рванулась, попыталась встать, ударить его ногой в пах. Ударила — но неточно, скользнула по бедру.
Завацкий взревел от злости. Он навалился на неё всей своей тяжестью, прижал коленом живот, одной рукой заломил её руки над головой, второй — начал бить.
Первый удар пришёлся в скулу — голова мотнулась, из разбитой губы потекла тёплая кровь. Второй — в глаз, и мир залило багровым. Третий — в живот, и Аксинья согнулась, выплёвывая воздух.
— Не будешь, сука, перечить? — рычал он, нанося удар за ударом. — Не будешь ножницами махать?
Я тебя муж, я твой хозяин! Что хочу, то и делаю!
Она пыталась прикрыться, уворачивалась, но его кулаки были тяжёлые, как поленья. Они ломали рёбра, разбивали лицо, заставляли тело корчиться от боли. В какой-то момент Аксинья перестала чувствовать отдельные удары — всё слилось в один сплошной, пульсирующий огонь.
— Пощади, — прошептала она, когда он дал ей секунду передышки. — Ради Христа, пощади. Дочка проснётся...
— Плевать, — прохрипел он, разрывая на ней сорочку.
Ткань затрещала, обнажив бледное, худое тело — и на нём, поверх старых, жёлтых синяков, уже расцветали новые, багровые. Он не смотрел на её лицо — разбитое, залитое кровью, — он смотрел только на грудь, на живот, на то место, которым хотел обладать.
Аксинья закричала — не от страха, от унижения. Из разбитой губы текла кровь, глаз заплыл, дышать было нечем из-за сломанного ребра. Она пыталась оттолкнуть его — руки не слушались. Пыталась подмять под себя — тело не двигалось.
— Будет тебе, — прошептал он ей в ухо, тяжело дыша, — будет. Привыкнешь. Как в первый раз привыкла. Баба ты моя. Вещь моя.
Аксинья лежала на спине, глядя в потолок мутным, заплывшим глазом. Тело горело огнём, между ног саднило, лицо пульсировало болью. Из носа текла струйка крови — она не вытирала её.
В колыбели захныкала Варвара. Проснулась, видно, от шума, от криков.
Аксинья, превозмогая боль, села на кровати. Всё поплыло перед глазами — комната закачалась, и она ухватилась за спинку, чтобы не упасть.
— Замолчи ты, — буркнул Завацкий, отхлебнув из горла. — Нервная какая.
Аксинья не ответила. Она встала — шатаясь, держась за стены — и подошла к колыбели. Варвара лежала, задрав ножки, красная, плачущая. Аксинья взяла её на руки — малышка сразу притихла, уткнулась в материнскую грудь, ища защиты.
— Тихо, тихо, маленькая, — прошептала Аксинья разбитыми губами. — Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.
Завацкий допил, крякнул, надел штаны.
— Завтра поеду в город, — сказал он, не глядя на неё. — Привезу тебе платок шёлковый. Не реви.
Он вышел, и дверь за ним закрылась.
Аксинья осталась одна. Она села на пол, прижав дочку к груди, и тихо, беззвучно заплакала. Слёзы смешивались с кровью, стекали на детскую головку. Варвара сосала палец и смотрела на мать огромными, ничего не понимающими глазами.
— Ничего, доченька, — шептала Аксинья. — Мама выживет. Мама крепкая. Только ради тебя, только ради тебя...
За окном дождь усилился — бил по стёклам, заливал подоконник. Ветер выл в трубе, сотрясал ставни. Вся природа оплакивала эту ночь — ночь, когда человеческая жестокость в очередной раз попрала всё человеческое.
Наутро Дарья, войдя в спальню, ахнула и перекрестилась. Аксинья лежала на кровати, укрывшись с головой одеялом, но ожерелье синяков на шее и запёкшаяся кровь на подушке говорили сами за себя.
— Барин? — спросила кухарка.
— Он, — глухо ответила Аксинья из-под одеяла. — Не трогай меня, Дарья. Дай ребёнка. И уйди.
Дарья молча подала Варвару — та уже проснулась, искала грудь, кряхтела. Аксинья приложила дочку, и та начала жадно сосать.
— Барыня, — осторожно сказала Дарья, — может, к лекарю? Лицо-то...
— А что лекарь сделает? — Аксинья откинула одеяло, и Дарья увидела её лицо — разбитое, в кровоподтёках, с заплывшим глазом и рассечённой бровью. — Зашьёт?
А через неделю опять то же будет. Лекарь тут не поможет.
— А я ему, зверю, такой щец наварю, чтобы животом маялся, — прошептала Дарья, сжимая кулаки.
— Или грибов поганок в похлёбку...
— Не надо, — перебила Аксинья. — Ещё хуже будет. И Варвару тронет. Мне жить надо. Ради неё.
Дарья вздохнула, покачала головой, ушла за холодной водой и тряпками. Промывала раны Аксиньи, смазывала их подсолнечным маслом, прикладывала сырое мясо к синякам — бабьи средства, какие знала.
— Терпи, барыня, — говорила она. — Долго ли, коротко ли, а всё когда-нибудь кончается.
Или он сдохнет, или ты сбежишь.
— Куда бежать? — горько усмехнулась Аксинья. — Мать не приняла бы, отец назад приволокет обратно.
А у Завацкого везде люди.
— А ты в город подайся. Или в монастырь. Говорят, есть обители, где укрывают таких, как ты.
— С ребёнком не возьмут. А без ребёнка — не пойду.
Дарья замолчала, понимая, что правда на стороне Аксиньи.
Две недели Завацкий не появлялся — уехал в другой город по делам. Аксинья за это время немного оправилась: синяки пожелтели, царапины затянулись, глаз открылся. Но в душе осталась глубокая, незаживающая рана — не от побоев, а от понимания, что она не человек, не жена, не мать даже для этого зверя. Она — вещь. Игрушка. Сосуд для его похоти.
Варвара росла, и в её улыбке Аксинья находила единственное утешение. Когда малышка тянула к ней ручки, гулила, пыталась переворачиваться на животик, Аксинья забывала о боли, о страхе, о ночных кошмарах.
— Ты — моя сила, — шептала она дочери. — Ты — моя жизнь. Без тебя бы я давно...
Не договаривала. Потому что знала — пока Варвара жива, она будет бороться. Даже если каждую ночь придётся терпеть мужа. Даже если он изобьёт до полусмерти. Даже если однажды убьёт — она будет держаться до последнего.
И в этом была её странная, молчаливая победа.
*****
Она поняла это снова утром — когда, поднося ложку с кашей ко рту, почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Выбежала на крыльцо, согнулась над перилами, и её вырвало желчью в пожухлую октябрьскую траву.
— Опять? — спросила Дарья, появляясь на пороге с полотенцем. В голосе её не было удивления — только усталая констатация.
Аксинья выпрямилась, вытерла губы. Взглянула на свои руки — на них всё ещё держалась Варвара, восьмимесячная, пухлая, с двумя белыми зубками, которые только прорезались. Девочка смотрела на мать огромными серыми глазами и улыбалась беззубой улыбкой.
— Похоже, — сказала Аксинья и почувствовала, как внутри всё обрывается.
Она не хотела второго ребёнка.
Не от Завацкого. Она едва выносила первого, выжила после родов, оправилась после того страшного избиения осенью. А теперь снова — тяжёлые месяцы, большой живот, страх выкидыша, и в конце — либо сын, который обрадует мужа, либо ещё одна дочь, которая разозлит.
— Господь дал — Господь взял, — философски заметила Дарья, забирая у неё Варвару. — Не тужи, барыня. Может, на этот раз барина порадуешь. Может, пацан будет.
Аксинья не ответила. Она смотрела на пустое поле за домом — серое, мокрое, с одинокими воронами на голых ветках берёз. Ей казалось, что жизнь её — это бесконечная полоса, которую кто-то невидимый разлиновывает на отрезки: первая ночь, роды, побои, новая беременность.
И конца этому не видно.
Завацкий узнал о беременности через три месяца, когда живот уже начал округляться, а Аксинью мутило по утрам так, что она не могла встать с постели. Он вернулся из города поздно вечером, усталый, продрогший, сбросил шубу на лавку, прошёл в спальню. Варвара спала в колыбели у кровати, Аксинья сидела, поджав ноги, и шила детскую распашонку — сразу на двоих, на Варвару и на того, кто ещё не родился.
— Чего не спишь? — спросил он, садясь на кровать и стягивая сапоги.
— Думаю, — ответила она, не поднимая глаз.
— О чём?
— О ребёнке.
Завацкий замер с сапогом в руке.
— О каком?
Аксинья подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, без страха, без вызова. Просто устало.
— О том, что у меня под сердцем. Опять.
Он выронил сапог. Посидел секунду, переваривая. Потом лицо его расплылось в широкой, почти детской улыбке — такой Аксинья не видела у него никогда.
— Снова? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Снова, говоришь?
— Снова, — подтвердила она.
И тогда случилось неожиданное. Завацкий, грузный, тяжелый на подъём, вдруг встал на колени перед ней, обхватил её лицо своими грубыми, тёплыми ладонями и поцеловал в лоб — нежно, почти благоговейно.
— Молодец, — сказал он. — Умница, Аксютка. Значит, не бесплодная. Значит, родишь мне наследника.
Я чую — сын будет.
— Может, дочь, — тихо возразила Аксинья.
— Не каркай! — он прижал палец к её губам. — Сын. Я так решил. И ты постарайся.
Она промолчала. Что она могла сказать этому человеку, который считал, что пол ребёнка зависит от её стараний?
С того дня Завацкий переменился. Он стал чаще бывать дома, приносил гостинцы — Варваре леденцы, Аксинье отрез на платье, шерстяной платок, баранки к чаю. Смотрел на её округлившийся живот с таким благоговением, с каким, наверное, смотрел на свой сундук с золотом. Для него она была не женой — она была инкубатором, из которого должен появиться на свет долгожданный наследник.
Но Аксинья принимала его дары. Научилась. Поняла, что отказываться — себе дороже. Злой Завацкий был страшен, довольный — хотя бы терпим.
Она носила Варвару на левом боку — дочка уже сидела самостоятельно, ползала по полу, хватала всё, что плохо лежало. А справа, под сердцем, рос новый человек, и Аксинья чувствовала, как он шевелится по ночам — сначала робко, как рыбка, потом всё настойчивее.
Днём она управлялась по хозяйству. Встала затемно, топила печь — Дарья помогала, но Аксинья настояла, чтобы ей дали работу. Не могла сидеть без дела — от безделья в голову лезли чёрные мысли. Мела полы, нянчила Варвару, варила щи и каши, стирала пелёнки в ледяной воде из колодца. Живот рос, и ей становилось тяжелее наклоняться, но она не жаловалась.
— Ты бы поберегла себя, барыня, — ворчала Дарья. — Барин увидит — рассердится.
— Пусть видит, — отвечала Аксинья, вытирая пот со лба. — Я не больная. Я работать привыкла.
Она и правда привыкла. В отцовском доме её не жалели с детства — корова, огород, стирка, уборка.
Так что хозяйство Завацкого, при всей его кажущейся тяжести, было для неё не в новинку.
Завацкий в эти месяцы работал много. Лавка требовала внимания, поставки шли из города, нужно было договариваться с купцами, ездить на ярмарки. Он возвращался затемно, уставший, злой, но, увидев Аксинью с животом и Варвару на руках, как-то сразу остывал.
Бросал шапку на лавку, садился к столу, велел подавать ужин.
А по ночам — самое странное и страшное для Аксиньи — он не приставал к ней с требованиями. Просто ложился рядом, обнимал её со спины, прижимался к животу, где шевелился ребёнок.
И засыпал — быстро, тяжело, как убитый. Иногда, во сне, его рука сползала ниже, и Аксинья замирала, ожидая, что он начнёт своё. Но он только вздыхал и затихал.
Однажды, когда она уже почти задремала, он вдруг зашевелился, придвинулся ближе, уткнулся носом ей в шею. Губы его — сухие, потрескавшиеся — коснулись её кожи.
— Ты не серчай на меня, Аксютка, — прошептал он. Голос его был сонным, невнятным, почти ласковым. — Я ведь знаю, бабóй я бываю. Но ты не серчай.
Аксинья замерла, не дыша. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, с запахом табака и самогона. Его рука лежала на её животе, поверх одеяла, тяжелая, но неподвижная.
— Я полюбил тебя, — продолжал он, и Аксинья не знала — правду он говорит или бредит во сне. — И дитя, что в утробе носишь. Моё оно. Моё.
Сердце Аксиньи колотилось где-то в горле. Она смотрела в темноту, на занавешенное окно, и думала: «Любишь? Тот, кто бьёт, кто насилует, кто называет свою жену вещью, — такой может любить?»
— Куплю тебе завтра новое платье, — пробормотал Завацкий, уже проваливаясь в сон. — И платочек красивый... Шёлковый, с кистями... Заслужила...
Он замолчал. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким — он спал. А Аксинья лежала с открытыми глазами, чувствуя на шее место, куда он целовал. Ей хотелось встать, пойти к умывальнику и смыть этот поцелуй — жёсткой мочалкой, с мылом, до крови. Но она не могла. Не могла шевельнуться, потому что боялась разбудить его — и тогда всё вернётся: его руки на её теле, его тяжесть, его жадное дыхание.
«Полюбил...» — слово это звучало в её голове как насмешка.
Она повернулась осторожно, насколько позволял живот, и посмотрела на его лицо в тусклом свете лампады. Во сне Завацкий был почти безобидным — морщины разглаживались, рот приоткрывался, на лысине плясали тени. «Как старый пёс, — подумала Аксинья. — Который может и приласкаться, и укусить до смерти».
— Не верю я тебе, — прошептала она одними губами. — Ни в любовь твою, ни в платки. Варвару не трогай, меня не трогай — и ладно.
Она выскользнула из его объятий — медленно, аккуратно — переложила его руку на подушку, поднялась. Подошла к колыбели, где спала Варвара, поправила одеяльце. Дочка что-то пробормотала во сне, перевернулась на бочок, затихла.
— Варенька, — прошептала Аксинья. — Вырастешь — не верь мужикам. Даже если целуют. Даже если говорят, что любят.
Она вернулась в кровать, легла на самый край, спиной к мужу. Обняла себя за плечи, сжалась в комок, прижав колени к животу. Там, внутри, шевельнулся ребёнок — слабо, вопросительно. «Мама? Что случилось?»
— Спи, — мысленно ответила ему Аксинья. — Спи, маленький. Всё хорошо.
Но хорошо не было. И не будет. Пока этот человек — её муж. Пока она — его собственность, подписанная, засвидетельствованная попом и Богом.
За окном, в темноте, выла одинокая собака — тоскливо, надрывно. Аксинья закрыла глаза и представила, что она — не здесь, не на этой жёсткой постели, а там, далеко, на берегу Усманки, где вода холодная и чистая, и никто не имеет над ней власти.
— Мама, — прошептала она в темноту. — Зачем ты меня родила?
Ответа не было. Была только тишина, которую нарушал храп Завацкого — спокойный, сытый, хозяйский.
****
Утром он, как и обещал, уехал в город и вернулся с обновками. Протянул Аксинье платье — синее, шерстяное, с вышивкой на вороте. И платок — шёлковый, алый, с длинной бахромой.
— Носи, — сказал он, и в голосе его прозвучала гордость — не доброта, а именно гордость щедрого хозяина. — Ты у меня жена, не хуже других должна быть.
Аксинья взяла платье, провела пальцами по гладкой ткани. Синее, как вечернее небо. Такое красивое, что слёзы навернулись на глаза. Не от радости — от горечи. Потому что это платье — как цепь. Красивая, но цепь.
— Спасибо, — сказала она, не глядя на мужа.
И в этом «спасибо» было всё: и покорность, и ненависть, и расчёт — остаться живой, сохранить детей, дождаться... Чего? Она сама не знала.
Завацкий обнял её — тяжело, неуклюже, прижал к себе. Поцеловал в макушку. И пошёл пить чай с баранками, довольный собой и миром.
Аксинья осталась в комнате одна. Она надела платье — село как влитое, подчеркнуло живот, сделало её почти красивой. Повязала платок — алый, как кровь.
Подошла к зеркалу.
В мутной, медной глади отразилась молодая женщина с большим животом, грудным ребёнком на руках и глазами, в которых не было ни радости, ни надежды. Только усталость. Бесконечная, глубокая, как колодец без дна.
— Ничего, — сказала она своему отражению. — Проживём. Не такое пережили.
Варвара потянулась к алому платку, ухватила бахрому, потащила в рот.
— Нельзя, доченька, — мягко сказала Аксинья, вынимая платок из маленьких, цепких пальчиков. — Это подарок папы. — Она помолчала и добавила едва слышно: — Страшный подарок.
За окном начинался ноябрь — серый, дождливый, с первыми заморозками по утрам. Впереди была долгая зима, новые заботы, а где-то в конце — роды. И Аксинья готовилась к ним, как готовятся к бою — без страха, но и без радости.
Просто потому что надо.
Просто потому что она — мать. И у неё нет права сдаваться.
**"""***
Зима в тот год навалилась внезапно, как медведь на спящую добычу. Ещё вчера было сыро и серо, а сегодня ударил мороз, и всё вокруг — поля, крыши, дороги — покрылось инеем, заскрипело под ногами, задышало паром. Аксинья к тому времени ходила уже тяжело, с трудом переставляя ноги, и живот её казался огромным — куда больше, чем с Варварой.
— Двойню, что ли, носишь? — ворчала Дарья, помогая ей подняться с лавки. — Раздуло, как корову перед отёлом.
— Одного, — отвечала Аксинья, положив руку на твёрдый, как барабан, живот.
— Но бойкого. По ночам пинается — спасу нет.
Варваре исполнился год в декабре.
Девочка уже ходила, держась за стены, лепетала что-то на своём, детском языке, и Аксинья, глядя на неё, иногда почти забывала о той боли и унижении, которые пережила. Почти. Но по ночам, когда Завацкий, уставший, ложился рядом и обнимал её, она снова чувствовала, как внутри поднимается холодная волна отвращения.
Купец ждал сына с нетерпением, граничащим с безумием. Он привозил из города иконы — Николая Угодника, Георгия Победоносца, Спаса Нерукотворного — и вешал их в спальне, заставляя Аксинью молиться каждый вечер.
— Проси, чтобы сын был, — твердил он. — Вымаливай. Если девка опять родишь — убью.
Она не верила, что убьёт. Но верила, что покалечит. И молилась — не о сыне, а о том, чтобы ребёнок родился живым. Хоть девочка, хоть мальчик — лишь бы живой.
Роды начались в ночь на Крещение, ровно через год после рождения Варвары. Мороз стоял под сорок, за окном выла вьюга, и в доме было холодно, несмотря на растопленную печь. Аксинья проснулась от того, что низ живота пронзила острая, знакомая боль.
— Дарья, — позвала она тихо, чтобы не разбудить мужа. — Время пришло.
Дарья, спавшая в соседней комнате на сундуке, вскочила мгновенно, будто ждала. Зажгла лучину, поставила кипятить воду, засуетилась.
— Барина будить? — спросила шёпотом.
— Не надо, — ответила Аксинья, стиснув зубы от новой схватки. — Пусть спит. Толку от него...
Но Завацкий проснулся сам — то ли от её стонов, то ли от беготни Дарьи. Выскочил в одной рубахе, взлохмаченный, с перепуганными глазами.
— Что? Началось? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на испуг.
— Началось, — выдохнула Аксинья. — Иди в кабинет. Не мешай.
— Не уйду, — отрезал он. — Буду здесь. Ждать.
Дарья хотела возразить, но посмотрела на его лицо и промолчала. Завацкий сел в угол, на табурет, сложил руки на коленях и замер, уставившись в одну точку.
Роды тянулись долго — почти сутки. Схватки накатывали волнами, но потуги не начинались.
Аксинья кричала, металась по кровати, кусала подушку, чтобы не разбудить Варвару, которая спала в соседней комнате с Дарьей. Завацкий в какой-то момент не выдержал, выбежал вон, но через час вернулся — пьяный, с красными глазами.
— Что ж ты мучаешься, а? — бормотал он, стоя у дверей. — Рожай уже, ради Христа.
Дарья вытолкала его вон, заперла дверь, вернулась к Аксинье.
— Тужься, барыня! — командовала она. — Слышишь? Ребёнок задохнётся, если не тужиться!
Аксинья тужилась. Из последних сил, из последнего дыхания, раздирая в кровь губы, разрывая связки криком. И в седьмом часу утра, когда за окном начинался бледный, морозный рассвет, Дарья приняла на руки маленькое, синее тельце.
Она не закричала «Сын!» или «Дочь!». Она молчала. Аксинья, обессиленная, приподнялась на локтях и посмотрела.
Ребёнок был мальчик. Крупный, черноволосый, с длинными пальчиками — вылитый Завацкий. Но он не дышал. Он был синий, холодный, и пуповина обвивала его шейку тугим, мёртвым узлом.
— Нет, — прошептала Аксинья. — Нет, не может быть.
Дарья перерезала пуповину, перевернула мальчика, похлопала по спинке — бесполезно. Потом поднесла к свечке, дунула в лицо — веки не дрогнули.
— Мёртвый, — сказала она глухо, и слёзы потекли по её щекам. — Удавленный. Царствие небесное.
Аксинья взяла сына на руки — маленького, тяжёлого, уже холодного. Прижала к груди, к тому месту, где он ещё недавно пинался и ворочался.
— Сынок, — прошептала она, и голос её сломался. — Сынок мой... Прости... Не спасла...
Варвара за стеной проснулась и заплакала — тоненько, требовательно. Но Аксинья не могла идти к ней. Не могла оторваться от мёртвого мальчика, который лежал у неё на руках, такой красивый, такой долгожданный — и такой ненужный теперь этому миру.
Дверь распахнулась. Завацкий вбежал внутрь, увидел Аксинью с ребёнком на руках, её лицо, залитое слезами, и Дарью, которая стояла, опустив голову.
— Ну?! — закричал он. — Кто?! Сын?!
— Сын, — ответила Дарья. — Но мёртвый. Удавленный.
Завацкий пошатнулся, будто его ударили. Схватился за косяк, потом медленно, как в тумане, подошёл к кровати. Вырвал ребёнка из рук Аксиньи — она вскрикнула, протянула руки, но он оттолкнул её.
— Мёртвый, — повторил он, глядя на синее личико, на закрытые глаза, на крошечные, сжатые кулачки. — Мой сын — мёртвый. — Он поднял голову, и глаза его налились кровью.
— Ты! Это ты его убила!
— Я? — Аксинья не понимала. — Как я могла? Я молилась, я берегла...
— Не берегла! — заорал он, швырнув ребёнка на кровать. — Это ты виновата! Мать плохая! Утроба гнилая! Варвару родила живую, а сына — дохлого! Потому что девка тебе нужна была, а сына ты не хотела!
— Хотела, — прошептала Аксинья, глотая слёзы.
— Я всех хотела...
— Врёшь! — Он схватил её за плечи, тряхнул. — Ты не молилась! Ты проклинала меня в сердце своём! И Господь наказал — забрал сына! Через тебя наказал!
— Ефим Поликарпыч, — вмешалась Дарья, — барыня сама чуть жива. Дайте ей оправиться. Нельзя сейчас...
— Молчи, старая! — рявкнул купец, и Дарья отшатнулась.
А потом он ударил Аксинью. Наотмашь, с такой силой, что она отлетела к стене, ударилась затылком о доски. Перед глазами вспыхнули искры, во рту появился привкус крови.
— Ты! — снова закричал он, нависая над ней. — Ты мне сына убила! Ты! Я тебя, суку, в порошок сотру!
Он бил её — по лицу, по голове, по плечам, по груди, которая еще полнилась молоком. Он бил кулаками, ногами, табуреткой, попавшейся под руку. Он бил так, как не бил никогда — безудержно, страшно, не видя ничего вокруг, кроме своей боли и своей злобы.
Аксинья не кричала.
Она потеряла голос где-то на третьем ударе. Она только сворачивалась клубком, прикрывая голову руками, и молилась — не о пощаде, а о смерти. Пусть убьёт. Пусть всё кончится. Там, на небесах, её сын — маленький, холодный — ждёт её. А здесь только боль и страх.
Дарья бросилась на него, повисла на руке.
— Барин! Опомнитесь! Убьёте ведь!
Он отшвырнул её — она упала, ударилась головой о косяк и затихла. Но этого мгновения хватило, чтобы в нём проснулась хоть капля разума. Он посмотрел на Аксинью — на её лицо, превратившееся в кровавое месиво, на бесформенное тело, на лужу крови, которая растекалась по полу. Посмотрел на Дарью, лежащую без сознания. На мёртвого сына, который так и лежал на кровати, забытый всеми.
— А-а-а! — завыл он и выбежал вон, хлопнув дверью.
Аксинья осталась одна (считая бесчувственную Дарью). Она лежала на полу, чувствуя, как жизнь утекает из неё вместе с кровью. Варвара за стеной плакала — отчаянно, навзрыд. Где-то далеко, за вьюгой, занимался новый день, но в комнате было темно и холодно.
«Мама, — подумала Аксинья. — Забери меня. Я хочу к сыну».
Но силы, которая могла бы её унести, не было. Только слабость, только тьма, которая медленно, неумолимо заволакивала глаза.
Очнулась она от того, что кто-то тряс её за плечо. Дарья — живая, с рассечённой бровью, с перекошенным от страха лицом.
— Барыня! Аксинья! Жива? Господи, жива! Не смей умирать! Варвара без тебя пропадёт! Слышишь?
Варвара. Это имя пробилось сквозь туман, как луч света. Варвара — её дочка, её первая, её любимая. Ради неё она выжила в первый раз. Ради неё выживет и сейчас.
— Дарья, — прошептала Аксинья разбитыми губами. — Помоги.
Дарья подняла её, поставила на ноги. Мир закачался, пол поплыл из-под ног, но Аксинья устояла, держась за плечо кухарки.
— Вода есть? — спросила она. — Холодная.
Дарья принесла ведро ледяной воды из сеней. Аксинья зачерпнула пригоршней, плеснула в лицо. Холод обжёг разбитую кожу, но принёс облегчение — и ясность.
— Мальчика надо обмыть, — сказала она. — И похоронить. По-христиански. Священника позови.
— Барин не велит, — возразила Дарья.
— А ты сделай тайком. Он сейчас в запое. Не заметит.
Дарья кивнула. Она знала, что Аксинья права.
Весь следующий день они готовили ребёнка к погребению. Аксинья, замотав разбитое лицо тряпицей, сама обмыла сына тёплой водой с мылом. Надела на него крестильную рубашку — ту самую, что шила с любовью долгими зимними вечерами. Положила в маленький гробик, который сколотил старый плотник Игнат за бутылку самогона.
Отпевали мальчика в доме — Дарья привела попа тайком, пока Завацкий спал пьяным сном в кабинете. Поп был старый, подслеповатый, он прочитал отходную быстро, глянул на лицо Аксиньи, спросил:
— От чего умер?
— Бог прибрал, — ответила Дарья, и поп не стал уточнять.
Хоронили утром, на старом кладбище за прудом, где лежала Марфа, первая жена Завацкого. Мороз стоял трескучий, земля промёрзла на аршин, но могилу вырубили — мужики, которых Дарья умолила за плату.
Аксинья стояла у могилы с Варварой на руках и не плакала. Слёзы кончились. Внутри была только пустота — огромная, чёрная, как та самая комната за запертой дверью.
— Прощай, сынок, — сказала она, когда гроб опустили в землю. — Ты даже имени не успел получить. Мы назвали бы тебя Иваном — в честь деда. Или Петром. А теперь ты — безымянный. Прости меня, Христа ради.
Варвара, словно поняв, что происходит, заплакала. Аксинья прижала дочку к груди, поцеловала в макушку.
— Осталась ты у меня одна, Варенька. Одна на всём белом свете.
На могильный холмик положили три камня — чтобы звери не раскопали. Крест поставили деревянный, самодельный.
Аксинья вернулась в дом. Завацкий всё ещё спал. Она не стала его будить. Она вообще не хотела его видеть — никогда больше.
Но он проснулся вечером, трезвый, злой, с красными от слёз глазами. Вошёл в спальню, где Аксинья кормила Варвару грудью. Остановился у порога.
— Прости, — сказал он глухо. — Я погорячился.
Аксинья молчала, не поднимая глаз.
— Схоронили? — спросил он.
— Схоронили.
— Я должен был быть.
— Ты был пьян.
Он помолчал, помялся, потом подошёл к кровати, сел рядом. Протянул руку, хотел погладить её по плечу — она отодвинулась.
— Не трогай меня, — сказала тихо, но твёрдо.
— Аксинья...
— Я сказала — не трогай. Ты убил нашего сына.
Ты удавил его своей злобой. И меня чуть не убил.
Не подходи ко мне. Не приближайся. Я остаюсь в этом доме только ради Варвары.
Если тронешь меня ещё раз — я зарежу тебя во сне.
Или отравлю. Или подожгу дом вместе с тобой. Клянусь Богом — сделаю.
Завацкий отшатнулся, как от удара. Он никогда не слышал от неё такого — не просто гнева, а ледяной, осознанной угрозы.
— Ты... ты не посмеешь.
— Ты меня не знаешь, — ответила Аксинья, и в голосе её было столько стали, что купец невольно встал и отошёл к двери.
— Ты думал, что купил меня за тридцать рублей. Что я — вещь. Но я — не вещь. Я — мать. А матери, у которых убили детей, не ведают жалости. Запомни это.
Завацкий вышел. Сел в кабинете, достал бутыль, но пить не стал. Сидел в темноте, глядя в одну точку, и боялся. Впервые в жизни — боялся своей тихой, забитой жены.
А Аксинья осталась в спальне с Варварой на руках. Она смотрела в окно, на звёзды, которые пробивались сквозь морозную мглу, и думала о том, что теперь она — одна. Но не совсем. Потому что у неё есть дочь. И пока дочь жива, она будет жить. И бороться.
Даже если для этого придётся стать убийцей.
Продолжение следует .
Глава 5