"Счёт без покрытия". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 13
Когда Константин Никонов вернулся домой после работы усталый и злой после разноса, который устроил ему начальник, свою жену он застал совершенно пьяной. Она сидела на диване в гостиной, растрёпанная, с красными глазами, и бессмысленно смотрела в стену. Рядом валялся опрокинутый стакан, лужица коктейля расползалась по ковру. Никонов поморщился, но убирать не стал.
– Ну и нализалась! – сказал он скорее с равнодушием, чем с упрёком.
Белла швырнула свой стакан в сторону дивана. Он глухо ударился о подушку и откатился на пол. Молодая женщина и застонала, закрыв лицо руками:
– Бо-ю-у-усь…
– Знаю я твой репертуар, – Никонов прошёл в комнату, положил рюкзак на стул. – Выпивка от радости, выпивка от скорби… Сейчас очередной номер – попойка со страха. Главное, чтоб нализаться…
Он снял свой пиджак – серый, в тонкую полоску, – бережно повесил на спинку стула, стряхнул пальцем торчавшую на рукаве мелкую букашку. Поправил манжеты, отошёл к окну.
– Чего ты боишься, пьянчужка?
– Полиции боится пьянчужка, – призналась Белла глухо, не поднимая головы.
– Хм, полиция! – Никонов усмехнулся, и в усмешке его прозвучало что-то новое, незнакомое. – А мне плевать на полицию!
Проявление мужества и пренебрежение к опасности у её мужа – такое для Беллы было неожиданным. Она привстала, удивлённо посмотрела на Константина. Этот человек, которого она привыкла считать тихим, покладистым, почти безвольным, вдруг заговорил другим голосом.
– Меня тоже таскают на допросы, – сказал Никонов, не оборачиваясь от окна. – А я ничего не боюсь. Могу доказать, что не я совершил убийство.
– Неужто и ты пропустил рюмочку? На работе? Ну и дела… – изумилась Белла, смущённая туманной речью супруга.
– Я на работе не пью, – он повернулся к ней, скрестив руки на груди. – И после работы редко. Рассуждаю вслух. Знаю их методы. Неважно, кто преступник: важно, кому дело пришить, – он сделал паузу. – Мне никто ничего не пришьёт.
– А я боюсь, – сказала Белла тихо, почти жалобно.
– Почему? Что тебя пугает?
Она поколебалась несколько секунд – Никонов видел, как жена мнётся, ищет слова, борется с собой. Потом прошептала, едва шевеля губами:
– Да… В ту злосчастную пятницу… Понимаешь? Я заходила в гостиную после того, как коньяк был уже разлит по рюмкам, – она подняла на мужа полные ужаса глаза. – А узнает полиция – и мне каюк!
– Ты отравила?! – Никонов похолодел.
Он свыкся с изменами жены. За три года научился не замечать, не спрашивать, не думать. Но мысль потерять её – не как жену, а как человека, который всё-таки был частью его жизни, – оказалась невыносимой.
– Балбес! – Белла почти выкрикнула это слово, и в голосе её послышалась злость, смешанная с отчаянием. – Уж если я тебя не отравила, то Дарьянова и подавно.
Никонов подошёл к жене, наклонился. Пальцы его – грубоватые, с въевшейся в кожу старой краской – провели по её волосам, спутавшимся, тусклым.
– Расскажи мне, – сказал он ласково, и в этом было что-то от прежнего Константина, того, которого она знала, – обо всём.
Всхлипывая, Белла поведала мужу о чудовищной измене Дарьянова. О том, как он объявил ей, что между ними всё кончено. Как холодно и равнодушно смотрел на её слёзы и сказал, что отныне их связывают только дела.
– И тогда я крикнула, что убью, убью его! – голос женщины сорвался на крик, но она тут же сбила его до шёпота. – Да, я хотела убить! Этот гад бросил меня окончательно, навсегда. И я решила отомстить!.. Дарьянов спустился вниз. Потом кто-то позвонил у ворот.
– Да, – кивнул Никонов. – Почтальон. Я видел его.
Белла подняла голову, удивлённо моргнула.
– Ты был там?
– Бродил вокруг дачи, – ответил Никонов без тени смущения. – Хотел поговорить с тобой. Увидеть своими глазами, что происходит. Я видел почтальона. Он стоял у калитки минут пять, ждал, пока откроют.
– И я видела, – продолжила Белла, набирая скорость, словно боялась, что не успеет выговориться. – Дарьянов пошёл к воротам, а я кинулась в гостиную. Там в буфете он держал оружие. Пистолет. Раньше его показывал, хвастался. Я хотела схватить пистолет и стрелять, стрелять, стрелять в него.
Никонов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось неподвижным, только желваки на скулах ходили ходуном.
– Жаль, ящик в буфете был заперт, – продолжала Белла. – Попробовала взломать, но не успела. Кто-то шёл в гостиную, и я поднялась наверх.
– Кто шёл?
– Логинов, – Белла вытерла слёзы тыльной стороной ладони. – И он меня, кажется, заметил в гостиной. А на ящике остались отпечатки моих пальцев. Но хуже всего другое. Эта гусыня Лена трепанула в полиции: Белла, мол, грозилась Дарьянова убить…
Никонов долго молчал. Потом сел на диван, поправил галстук – жест, который у него означал глубокое раздумье, – и сказал:
– Успокойся. Не хнычь. Женщин в России на пожизненное не сажают, – он помолчал. – А тебе впредь наука – не жадничай, не развратничай.
Больше всего в жизни Константин Никонов любил резонерствовать, поучать, наставлять на путь истинный. И теперь представился подходящий случай – такой, что лучше не придумаешь.
– Раньше мы жили без машины, без счетов в банках, – начал он, глядя куда-то в стену. – А их у тебя три и у меня не меньше. До вашего консорциума мы жили беззаботно, спокойно, не трясясь за свою шкуру. И у нас была настоящая семья. Вспомни, как после свадьбы мы любили друг друга…
Он хотел предаться воспоминаниям – достать из закромов души тот тёплый, безоблачный первый год, когда смотрели друг на друга влюблёнными глазами, – но с женой случилась истерика.
– Замолчи, улитка этакая! – закричала Белла, вскочив с дивана и затопав ногами. – «Жили беззаботно», «настоящая семья»! Баба ты и всегда был бабой. Потому я и наставляла тебе рога с Дарьяновым! Да и не только с ним!
Никонов побледнел, но не шелохнулся.
– И со Шварцем, и с Райковым, и с Козаровым… – Белла исчисляла, загибая пальцы, и с каждым именем лицо мужа становилось всё белее. – Со всеми наставляла, баба ты и улитка! А где ты видел улитку без рогов? Ты носил их ещё до свадьбы, запомни! Когда ещё ходил в драных штанах!..
Она перевела дыхание, но не успокоилась.
– О, будь Дарьянов жив, не умилился бы воспоминаниями! Ринулся бы в борьбу. Он был мужчиной, а не бабой, как ты!
Поверженный этим ураганом упрёков, гнусных признаний и обвинений, Константин долго не мог прийти в себя. Он сидел неподвижно, глядя в пол, и только пальцы его, сцепленные в замок, мелко подрагивали.
– Дрянь! – вымолвил он наконец глухо, почти беззвучно. – Дрянь, вот ты кто! Хотел помочь тебе, спасти, – он поднял глаза, и в них застыло что-то страшное, незнакомое. – Хорошо, что ты вовремя меня отрезвила. Теперь рыдай о своём Дарьянове, развратница. Рыдай, может, он и восстанет из гроба. Но не забывай: ты в моих руках. Вот в этих самых! – муж сжал кулаки, костяшки побелели. – Захочу – и прихлопну, как муху, – он поднялся и ушёл на кухню, тяжело ступая. Хлопнула дверь, звякнула посуда – Константин открывал буфет, искал, чем бы залить обиду.
Белла осталась одна в гостиной. Она не плакала больше, только сидела, уставившись в одну точку, и раскачивалась взад-вперёд. Через некоторое время – Белла не знала, сколько прошло: минута, десять минут, час – она поднялась и побрела на кухню. Никонов сидел за столом, наливая себе из бутылки. Увидев жену, скривился, но не прогнал.
– Зачем пожаловала? – угрюмо поинтересовался, не глядя на Беллу.
Она остановилась в дверях, держась за косяк. Заплаканная, безобразная, с размазанной тушью и растрёпанными волосами, напоминала ночную бабочку, попавшую под дождь.
– Хочу наконец, чтобы ты перестал быть бабой и улиткой, – сказала она тихо, почти покорно. – Чего препираться понапрасну? Не обижайся. Я разозлилась и наболтала тебе чепухи. Да и как мне не злиться, посуди сам, – она переступила порог, подошла к столу. – А я на тебя не в обиде.
– Вон как ты запела, – сказал отрывисто Никонов, но что-то изменилось в его голосе. Исчезла стальная нотка, вернулась привычная мягкость.
– У таможенника есть яд, – сказала Белла, глядя ему прямо в глаза. – Я говорю про Сысоева.
Никонов замер, не донеся стакан до рта.
– Откуда узнала? – спросил он, отставляя стакан. – Кто тебе сказал?
– Дарьянов, – Белла села напротив, положила руки на стол. – Он всё о Сысоеве выведал, прежде чем заарканить. Оказывается, какой-то иностранец пытался провезти яд контрабандой. Сысоев его и накрыл. В протоколе значилось триста девяносто пять граммов, а иностранец-растяпа вёз ровно полкило.
Никонов перестал дышать.
– Значит, сто с лишним граммов… – начал он.
– Исчезли, – закончила Белла. – Дело прикрыли, но сейчас самый раз вспомнить… – она усмехнулась – впервые за весь вечер. – Тебе всё ясно?
Никонов молчал. В кухне было тихо – только холодильник гудел ровно, монотонно. Муж взял стакан, залпом выпил, поставил на стол.
– Всё ясно, – сказал коротко.
Больше они не проронили ни слова.
***
Смирнов застал своего начальника вышагивающим по кабинету. Горелов мерил шагами комнату – от стола к окну, от окна к двери, – заложив руки за спину. Настроение у него было паршивое: дело топталось на месте, новых улик не появлялось, а время уходило. Он уже собирался отчитать подчинённого за медлительность, когда капитан перебил его с порога.
– Товарищ подполковник, анонимка! – выпалил Смирнов и жестом фокусника, извлекая кролика из цилиндра, вытащил из рукава конверт – обычный, белый, без помарок.
Александр Ильич остановился, поднял бровь.
– Когда я был молодым, как ты, анонимные поэтессы меня тоже одаривали посланиями, – улыбнулся он, но улыбка вышла усталой. – Поэма? Баллада? Сонет?
– Поэма в прозе, – Смирнов положил письмо на стол, не прикасаясь к нему руками. Потом взял пинцет – тонкий, с острыми кончиками, – и осторожно извлёк из конверта маленький листок, сложенный вчетверо.
На листке зеленой шариковой ручкой были нацарапаны неуклюжие печатные буквы. Они прыгали, строчки уползали вверх – писал человек, явно привыкший к клавиатуре вместо авторучки и старавшийся изменить почерк.
Смирнов развернул листок, положил на стол, и Горелов наклонился, читая:
«У Беллы Никоновой есть яд. Она взяла его, когда работала на аптечной базе. Она всех обманывает. Она убила Дарьянова. У неё есть машина. Обыщите машину. Ищите яд в машине. Все знают, что она его убила. Но никто не знает, где яд. Надо искать в машине. Там он наверняка».
– Отпечатки? – спросил Горелов, выпрямляясь.
– Проверили, – ответил Смирнов, убирая пинцет. – Отпечатков нет. Ни на листке, ни на конверте. Пальцы либо в перчатках были, либо бумагу после протёрли чем-то.
– Значит, писака не настолько глуп, каким хочет показаться! – Александр Ильич усмехнулся. – Что ещё установлено?
– Написано левой рукой, – Смирнов заглянул в блокнот, где уже сделал пометки. – Но писал не левша. Слишком ровные буквы для левши, старательные. Скорее всего, правша, который пытался изменить почерк и заодно запутать следы.
– Дальше.
– Предложения построены правильно, грамматических ошибок почти нет. Однако ни один образованный человек никогда не станет писать с таким количеством повторов. Сплошная тавтология. Это стилистика малограмотного человека, который хочет казаться ещё глупее, чем он есть. Фраза «никто не знает» тоже странная: сам-то аноним о яде знает, верно? Зачем писать «никто не знает», если ты сам знаешь и сообщаешь?
Подполковник кивнул, прошёлся к окну, остановился.
– Зато отсутствие отпечатков вполне логично, – добавил Смирнов. – Человек, который пишет анонимки, обычно или очень осторожен, или уже имел дело с полицией. Или и то и другое.
– Кто же, по-твоему, этот сочинитель?
Смирнов задумался, покусывая колпачок ручки.
– Кто-нибудь из их компании, – сказал он наконец. – Подделывается под Логинова. Из этого милого сборища только интеллектуальный колосс Логинов мог бы писать так занятно, – он усмехнулся. – Кому-то из них выгодно утопить Беллу Никонову. Случай, как говорят наши литературные критики, типичный для их социальной среды.
– Социальной среды, – повторил Горелов задумчиво. – Ладно. Как насчёт аптечного управления? Ты проверял, работала ли Никонова на базе?
– Действительно, работала, – Смирнов перелистнул страницу. – Лет пять назад, на центральной аптечной базе, рядовым сотрудником. Но обнаруженному яду не только на базе – во всём ведомстве комар носу не подточит. Я наводил справки: учёт ядов там строжайший. Каждый грамм расписан, каждая ампула опечатана. Без специального разрешения ничего не получить. Так что версия с аптечной базой – скорее всего, ложный след.
– А машина Никоновой? – Александр Ильич повернулся к Смирнову. – Обыскивали?
– Без вашего разрешения? – Смирнов поднял брови.
– Хм, – подполковник потёр переносицу. – Да-а. Торопиться не следует.
Он снова заходил по кабинету, и Смирнов терпеливо ждал, зная, что начальник думает вслух.
– Ничего удивительного, если Никонова сама о себе и написала… – сказал Горелов, останавливаясь у стола.
– В каком смысле? – не понял Смирнов.
– А в прямом. Чтобы отвести подозрения от себя. Самая лучшая защита – нападение. Она пишет анонимку на себя, но так, чтобы подозрение пало на кого-то другого. Например, на Логинова. Или на Шварца. А сама остаётся в стороне.
Смирнов подумал, покачал головой.
– Слишком рискованно, товарищ подполковник. Слишком тонко для неё. Никонова – женщина эмоциональная, импульсивная. Такие не пишут анонимок на себя. Они либо кричат в голос, либо молчат как рыбы.
– А если ей кто-то подсказал? – предположил Горелов.
– Кто? – Смирнов развёл руками. – Шварц? Логинов? Кому из них выгодно, чтобы Никонова оказалась под подозрением? Только убийце. А убийца, если это не она, будет молчать и радоваться, что подозрение пало на другого. Зачем ему писать анонимку и привлекать лишнее внимание?
Горелов вздохнул, опустился в кресло, устало потёр глаза.
– Все возможно, Александр Ильич, – тихо ответил Смирнов, видя, что начальник и сам не знает, какую версию выбрать. – Все возможно.
Они замолчали.
– Ладно, – сказал Горелов, беря в руки анонимку и рассматривая её при свете лампы. – Положи это в дело. Пусть полежит. Может, ещё пригодится.
– Есть, – кивнул Смирнов, пряча листок обратно в конверт.
– И вот ещё что, – добавил Александр Ильич, глядя на капитана. – Пока не трогайте Никонову и её машину. Пусть думает, что мы ничего не знаем. Если она виновата, рано или поздно ошибётся. А если нет… – он не закончил, махнул рукой.
Смирнов понял и без слов.