После того как Варвара вернулась от Тамары после прямого и тяжёлого разговора, который вывернул наизнанку и её саму, и ту восковую, пустую соседку с чужим голосом, она долго сидела на крыльце, укутавшись в плед. Плед был старый, шерстяной, с обтрёпанными краями; его колючие нити слегка покалывали кожу даже через свитер, но Варвара не замечала этого. Она смотрела на низкое, свинцовое небо, которое, казалось, давило на верхушки сосен, выжимая из них последние капли смолы. Воздух был холодным и влажным, пахло хвоей и сырой землёй. Ветер едва слышно шелестел ветками, а где‑то вдалеке каркала ворона, одинокий, резкий звук, нарушавший осеннюю тишину.
Денис принёс мятный чай в её любимой глиняной кружке с отколотым краем. Он сел рядом, на верхнюю ступеньку, не спрашивая разрешения. Его ботинки, покрытые слоем засохшей грязи, глухо стукнули о дерево. Денис укутал её пледом плотнее, обнял за плечи и спросил тихо, почти шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкую тишину, которая повисла между ними:
— Ты как?
Варвара вздохнула, чувствуя, как прохладный воздух проникает под воротник свитера. Она сжала пальцы на краю пледа, потом расслабила их.
— Не знаю, — честно ответила Варвара, чувствуя, как пуговица у сердца пульсирует ровно, просто отмечая течение времени. — Вроде бы сделала всё правильно. Сказала ей правду, глаза в глаза. А на душе — гадко. Будто я не ведьма, не та, кто помогает, а палач. Который пришёл выносить приговор.
— Ты не палач, — Денис покачал головой и сжал её плечо чуть крепче, так, что она почувствовала тепло его ладони даже через толстую ткань пледа и свитера. Его дыхание было ровным, чуть слышным, и от него веяло мятным чаем и лёгким запахом табака. — Ты та, кто помогает. Даже тем, кто не просит. И тем, кто боится просить.
Он взял её за левую руку и его пальцы, шершавые, с мозолями от топора и верёвок, переплелись с её холодными, тонкими пальцами. Варвара не отдёрнула руку. Она ощутила, как его тепло медленно проникает в её онемевшие кончики пальцев, и на мгновение ей стало чуть легче.
— Денис, — сказала она тихо, глядя не на него, а на лес, который чернел за огородом, на тропу, которая вела к болоту, на луну, которая ещё не взошла, но чувствовалась за горизонтом. В воздухе витал запах прелой листвы и отдалённо болотной тины. — Ты почему со мной? Такая жизнь… Страшно, грязно, без нормального графика, без выходных, без права сказать «нет, сегодня я не хочу видеть чужие тени». Ты мог бы найти подругу из обычных. Которая варит борщ, ходит на ферму без приключений и не держит в шкатулке пуговицу, которая греется по ночам.Потом женился бы…
Он невесело усмехнулся и ответил, глядя перед собой, на ту же тёмную стену леса. Его глаза отражали тусклый свет дня.
— А мне интересно с тобой. И страшно, да. Но когда страшно, я чувствую, что живу. А с обычными — скучно. Без огня, без риска, без той дрожи, которая бывает, когда стоишь на краю болота и смотришь в глаза тому, что старше тебя на тысячу лет.
— Скучно — это надолго, — Варвара наконец повернулась к нему, и в её усталых глазах мелькнуло что‑то, чего она сама не узнала, благодарность и страх одновременно. Её ресницы дрогнули, а губы на мгновение сжались в тонкую линию.
— А я, может, завтра не проснусь. Или проснусь, но уже не совсем я.
— Не говори так, — он сжал её руку крепче, и костяшки его пальцев побелели. В его голосе прозвучала тревога, которую он обычно старался скрывать. — Ты сильная. Ты справишься. Я в тебя верю.
Она посмотрела на него, на его глаза, на лёгкую щетину, на тёмные круги под глазами, которые появились от бессонных ночей на раскладушке в её прихожей. В свете солнца, которое пробивалось сквозь низкие, свинцовые тучи, его лицо казалось мягким, не тем, каким он был на ферме, с тяпкой в руках или за рулём «уазика», а другим, уязвимым, открытым. Его куртка, поношенная, с вытертыми локтями, слегка шуршала при каждом движении.
И что‑то шевельнулось у неё в груди, не от пуговицы, а от неё самой, от той Варвары, которая когда‑то, кажется, умела чувствовать иначе, не только чужую боль, но и свою. На мгновение ей захотелось прижаться к нему, ощутить его тепло всем телом, забыть обо всём хотя бы на минуту.
«Нет, — подумала она. — Не сейчас. Не с ним. Я его уберегу. А после будь что будет».
Она встала, высвободила руку, запахнула плед плотнее и сказала уже другим, деловым голосом, который прятал всё, что не нужно было показывать:
— Мне надо к Марфе.
— Я с тобой, — Денис поднялся следом, отряхнул брюки, на которых остались следы земли и сухой травы, и взял со ступеньки ржавый гвоздь, который Марфа оставила в прошлый раз, на всякий случай. Металл гвоздя был шершавым от ржавчины, и Денис на мгновение повертел его в пальцах, прежде чем положить в карман.
— Нет, — Варвара покачала головой и положила руку ему на грудь, туда, где под тканью футболки угадывался тёплый, медный кружок монетки. Её пальцы на мгновение замерли, ощущая его тепло. — Я схожу сама, а ты пока с Яшкой в карты поиграй.
— Опять я нянька, — проворчал кот, который до этого делал вид, что спит на перилах, но на самом деле ловил каждое слово и каждую паузу. Его хвост лениво качнулся, а усы чуть дрогнули. — Беззлобно, но факт.
Денис хотел поспорить, Варвара видела, как напряглись его челюсти, как сжались кулаки, а на шее на мгновение проступила вена. Он сделал шаг вперёд, будто собираясь возразить, но она взяла его за плечи, заставила посмотреть ей в глаза и сказала, чеканя каждое слово, чтобы не осталось сомнений:
— Можно я хоть что-то сделаю одна? Я просто хочу побыть одна!
Он тяжело вздохнул, с чувством, которое трудно выговорить, и кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на её лице, словно он хотел запомнить каждую черту.
— Ладно. Но если через час не придёшь— я иду за тобой.
— Договорились, — Варвара кивнула, поправила бинт на руке, ощутив под пальцами шероховатую ткань, и шагнула к калитке.
*****
Туман стелился над землёй, окутывая деревья и заборы белёсой дымкой, сквозь которую едва проступали очертания домов. Варвара шла по узкой тропе, ведущей к дому Марфы, ботинки то и дело скользили на влажных листьях, а холодный ветер пробирался под куртку, заставляя ёжиться. Воздух пах прелью, сырой землёй и отдалённо дымом из чьих‑то труб.
Дом Марфы выглядел так, будто вот‑вот рассыплется: покосившееся крыльцо, окна с треснувшими стёклами, крыша, покрытая мхом и лишайником. Варвара постучала в дверь, звук получился глухим, будто ударила в подушку.
— Кто там? — раздался скрипучий голос изнутри.
— Это я, Варвара, — ответила она, поправляя шарф, который развязался на ветру.
Дверь скрипнула, приоткрылась на ширину ладони, и в щели показалось морщинистое лицо Марфы с острым носом и пронзительными, почти чёрными глазами. Она прищурилась, разглядывая гостью, потом распахнула дверь шире.
— Заходи, раз пришла, — проворчала она, отступая в сторону. — Чай будешь? Или сразу к делу?
Варвара вошла, стряхнула капли тумана с куртки и огляделась. В доме пахло травами, копчёной рыбой и чем‑то едким, то ли лекарствами, то ли зельями. На стенах висели пучки сушёных растений, на столе стояла треснувшая чашка с остатками чая, а на подоконнике дремал рыжий кот, лениво приоткрывший один глаз при её появлении.
— К делу, — Варвара села на табурет, чувствуя, как холод пробрался до самых костей. Она сжала руки в кулаки, чтобы унять лёгкую дрожь. — Ты что‑то знаешь про Тамару?
Марфа хмыкнула, подошла к печи и поворошила угли кочергой. Пламя вспыхнуло ярче, осветив её лицо неровным оранжевым светом.
— Уехала она, — сказала Марфа, не оборачиваясь. — Видела я, как садилась в автобус. В город подалась, на пару дней, не меньше.
— Точно уехала? — Варвара подалась вперёд, вглядываясь в профиль старухи.
— Точно, — Марфа повернулась к ней, скрестив руки на груди. Её глаза сверкнули. — Я врать не стану. Да и зачем мне? Чай в одной лодке плывём.
Варвара кивнула, чувствуя, как внутри что‑то сжимается, то ли облегчение, то ли тревога.
— А ещё, — Марфа понизила голос, хотя в доме, кроме них, никого не было, — в подвале у неё зеркало стоит. Старинное, тяжёлое, в деревянной раме. И оно…
— Что с ним не так? — Варвара невольно сглотнула, а пуговица у сердца слегка потеплела, будто прислушивалась.
— В нём часть силы сущности заключена, — Марфа подошла ближе, и Варвара уловила запах полыни и старого дерева, исходивший от её одежды. — Тамара его прячет, но не уничтожает. Боится, что без него потеряет власть. А может, не может, оно её держит так же, как она его.
— Где именно? — Варвара почувствовала, как пульс участился, а пальцы непроизвольно сжались на краю стола.
— В подвале, — Марфа махнула рукой в сторону окна, за которым туман уже начал рассеиваться, пропуская лучи солнца.
Варвара помолчала, обдумывая услышанное. В голове крутились мысли, как добраться до зеркала, что с ним делать, сколько у неё времени.
— Спасибо, — наконец сказала она, вставая. — Ты мне очень помогла.
— Помогла, да не бесплатно, — Марфа усмехнулась, но в её усмешке не было злости, только привычная хитринка. — Помни, девочка: зеркало — не просто стекло. Оно помнит. И оно ждёт.
Варвара кивнула, понимая, что большего от Марфы не добиться, попрощалась и вышла на улицу. Туман рассеивался, открывая вид на лес и тропу, ведущую обратно к её дому. Ветер стих, но холод остался, он проникал под одежду, будто напоминание: времени мало, а дело предстоит опасное.
Она ещё раз оглянулась на дом Марфы, где в окне мелькнула тень старухи, и зашагала прочь, чувствуя, как пуговица у сердца пульсирует чуть сильнее, будто отсчитывает часы до того момента, когда всё решится.
*****
Дом Тамары, который даже днём казался мрачным и отстранённым, сейчас, в предвечерних сумерках, выглядел глухим и враждебным, как крепость, из которой ушёл гарнизон, но оставил ловушки. Небо над ним было цвета пепла, а редкие облака напоминали рваные клочья паутины. Окна не отражали свет, они впитывали его, как губка, а стены, казалось, излучали тот самый липкий, кладбищенский холод, который Варвара чувствовала всякий раз, когда подходила к этому месту.
Они с Яшкой обошли участок со стороны леса, забор там был низким, покосившимся, подгнившим у самой земли, доски прогнили насквозь, и местами проглядывали острые, зазубренные края. Кусты разросшейся смородины с засохшими ягодами прикрывали их от случайных взглядов, цепляясь колючими ветками за одежду. Варвара осторожно отодвинула одну из ветвей, и та с сухим треском сломалась в её руке.
— Ты уверена, что она уехала? — спросил кот, вглядываясь в тёмные окна, которые смотрели на них пустыми, мёртвыми глазами. Его хвост нервно подрагивал, а уши были настороженно прижаты.
— Марфа сказала: видела, как садилась в автобус, — Варвара проверила, на месте ли пуговица, та слегка пульсировала, напоминая о себе. Она отодвинула ветку, которая лезла в лицо, царапая кожу мелкими колючками. — Сегодня точно не вернётся.
— А если врёт?
— Марфа не врёт, — Варвара покачала головой и перешагнула через гнилую доску, которая хрустнула под ногой, как старая, сухая кость. Звук прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине, и она невольно замерла, прислушиваясь. Но вокруг по-прежнему было тихо. — Она злая, но честная. С ней не договоришься, только по правде.
Яшка фыркнул, но полез первым, просочился под калитку, изогнувшись, как настоящий контрабандист, прошёлся по двору крадучись, понюхал каждый угол, каждую щель, каждый приступок. Его усы подрагивали, улавливая запахи, а глаза внимательно осматривали каждый сантиметр земли. Вернулся через минуту, отряхивая лапы от налипшей грязи и сухих листьев.
— Чисто, — доложил он, но голос его звучал напряжённо. — Но душно. И пахнет так, будто здесь кто‑то умер и не вышел. Давно. И теперь привык.
— Тихо, — Варвара перелезла через забор, приземлилась прямо в куст смородины, зачерпнув полные сапоги колючих листьев, и чуть не выругалась вслух. Колючки впились в кожу, а одна ветка хлестнула по щеке. — Твою мать…
— Сказала бы «ой», но ты не умеешь, — хихикнул кот, глядя, как она выбирается из куста с видом человека, который только что проиграл битву с природой. Его глаза блеснули в полумраке, а усы насмешливо подрагивали.
Девушка отряхнулась, вытащила из‑за воротника пару засохших ягод и подошла к крыльцу. Дверь была заперта на тяжёлый, ржавый замок. Металл покрылся бурыми пятнами коррозии, а дужка замка слегка шаталась в гнезде. Но окно в подвал, маленькое, запылённое, почти незаметное среди разросшегося сухостоя, было приоткрыто, задвижка сломана, рама чуть сдвинута, и в щель тянуло холодом, сыростью и тем самым кладбищенским, тошнотворным запахом, от которого сжималось сердце.
— Туда, — кивнул Яшка, понюхав воздух у окна и чихнув. — Давай, ты первая, я за тобой, как швейцарская гвардия. Только без шпаги.
Варвара отодвинула раму, доски жалобно скрипнули, будто застонали, просунула голову внутрь. В подвале было темно, хоть глаз выколи, и пахло плесенью, сырой землёй и чем‑то ещё, сладковатым, как от подгнивших яблок. Воздух был густым, почти осязаемым, и казалось, что он давит на плечи. Опираясь на подоконник, она спрыгнула вниз и приземлилась на что‑то мягкое, противное, что хрустнуло и разъехалось под ногами.
— Ой, — сказал Яшка, спрыгивая следом и принюхиваясь. — Ты на мешке с картошкой сидишь.
— С гнилой картошкой, — Варвара отбросила мешок ногой, вытерла руки о джинсы и почувствовала, как склизкая жижа прилипла к ладоням. Она поморщилась и вытерла пальцы о край свитера. — Фу.
Они оказались в маленьком, тесном подсобном помещении, стены из грубого, некрашеного камня, потолок низкий, такой, что Варвара почти касалась его головой, откуда вела ещё одна дверь, обитая потемневшим от времени железом, в основную часть подвала. Варвара достала фонарик, и узкий, белый луч упёрся в каменные стены, в низкий, сводчатый потолок, в полки со старыми, запылёнными банками, с мутными, нечитаемыми этикетками. Свет выхватил из темноты паутину в углах, капли конденсата на стенах и следы чьих‑то ног на сыром полу.
И в дальнем конце, за старым, рассохшимся комодом, кирпичную кладку. Свежую, недавнюю, с белыми, ещё не успевшими потемнеть швами.
— Здесь, — сказал Яшка, и шерсть на его спине встала дыбом. — Чуешь холод?
Воздух вокруг той стены был зимним, морозным, колючим, таким, который бывает только в глубоких, старых подвалах, где никогда не горит свет и не ступает нога человека. Варвара подошла, постучала по кирпичам костяшками пальцев. Звук был глухим, пустота за ними, большая, пульсирующая пустота, которая, казалось, дышала.
— Надо разобрать, — она оглянулась в поисках инструмента: лома, лопаты, хоть чего‑то, чем можно поддеть тяжёлые, глиняные кирпичи. Её пальцы слегка дрожали, а пуговица на груди пульсировала чаще обычного.
Кот нашёл ржавый гвоздь с погнутой шляпкой, притащил его в зубах, плюнул на пол и сказал, отряхивая усы:
— Держи. Больше ничего нет. Только этот, из стен, из фундамента, наверное. Но Марфа говорила, старое железо лучше нового.
— Сойдёт, — Варвара подняла гвоздь, взвесила на ладони и принялась долбить швы между кирпичами, вкладывая в каждый удар всю свою усталость, всю злость, весь страх, который копился внутри с того самого дня, как она переехала в Сосновку. Гвоздь скрипел, царапал раствор, а пыль поднималась облаком, оседая на волосах и ресницах.
Яшка сидел рядом на куче какого‑то тряпья и комментировал, не умолкая:
— Громко. Нас услышат.
— Не услышат, — Варвара отбила очередной кусок раствора и вытерла пот со лба. Ладони горели от напряжения, а мышцы рук ныли. — Она уехала.
— А соседи? У неё же есть соседи, слева, справа. Глухие, но есть.
— Соседи сюда носа не сунут, — Варвара усмехнулась, и в этой усмешке была горечь, которую Яшка уловил без слов. — Кто ж полезет проверять, старая карга с чертями в подвале?
Первый кирпич поддался, выпал из кладки с глухим, тяжёлым стуком и покатился по полу, поднимая облако пыли. За ним второй, третий. Образовалась узкая дыра, из которой потянуло таким холодом, что Варвара закашлялась, прижав рукав ко рту. Её дыхание вырывалось облачками пара, а пальцы на гвозде побелели от напряжения.
— Фонарик дай, — велел Яшка, залезая на плечо и вцепляясь когтями в куртку.
Она посветила. За стеной была ниша, небольшая, но глубокая, выложенная из того же камня. А в нише зеркало.
Старинное, в тяжёлой, деревянной раме, почти в рост человека, такое, какие вешали в купеческих домах, чтобы отражать дорогих гостей и отпугивать нечистую силу. Стекло было мутным, в разводах, с потускневшей, местами облупившейся амальгамой, но не разбитое, не треснутое. И в нём… не отражение подвала.
Что‑то серое, движущееся, похожее на клубы дыма, на туман, на те самые тени, которые Варвара видела в лесу, когда шла выручать Сергея.
— Оно, — выдохнул Яшка, и его голос, обычно наглый и ворчливый, сейчас звучал глухо, почтительно. — Часть сущности. Та, которую Тамара не смогла удержать внутри. Она здесь заперта. В зеркале...
Варвара коснулась стекла кончиками пальцев и по коже пробежали мурашки, не от холода, а от того, что стекло было живым. Оно слегка вибрировало под её пальцами, будто дышало. В отражении тень медленно подняла голову, пустые глазницы уставились прямо на Варвару, и на мгновение ей показалось, что она видит в них отблески чего‑то древнего, забытого, чего не должно было существовать в этом мире.
— Закрыть его нужно, — сказал Яшка, не сводя глаз с зеркала. Его шерсть всё ещё стояла дыбом, а хвост нервно подрагивал из стороны в сторону. — А не убивать Тамару. Зеркало — портал. Пока оно открыто, сущность будет выходить. Тело Тамары только один из сосудов. Видимо один из многих.
— Как закрыть? — Варвара отдёрнула руку, но взгляд не отвела. Её сердце билось чаще, а пуговица на груди пульсировала в такт невидимому ритму, который, казалось, исходил от зеркала.
— Жертва, — кот вздохнул тяжело, по‑человечески. Он присел на задние лапы, передними потёр усы, будто размышляя. — Частица силы. Не смерть, нет, а кусочек себя. То, что ты не вернёшь. Что уйдёт навсегда.
Варвара посмотрела на свою руку, на метку, которая чернела под бинтом и пульсировала в такт зеркальному холоду. Она ощутила, как внутри всё сжимается от осознания неизбежности.
— Моя кровь? — спросила она, и её голос прозвучал чуть тише обычного, почти шёпотом.
— Не кровь, — Яшка покачал головой. Его глаза, обычно насмешливые и хитрые, сейчас были серьёзными, почти печальными. — Память. Или часть таланта. Или год жизни. Так деды твои платили. Теперь и твоя очередь, видно.
Она выдохнула медленно, до последней капли воздуха, и вспомнила. Отца в последние месяцы, когда он не мог ходить, когда его руки, которые когда‑то держали её над землёй, дрожали и не слушались. Он тогда был бледным, почти прозрачным, а его взгляд усталым... За что он заплатил? Неужели за закрытие портала, за то, что когда‑то, может быть, тоже пытался изгнать того, кто пришёл из щели?
— Сколько? — спросила она, сжимая и разжимая пальцы. В подвале стало ещё холоднее, и дыхание вырывалось облачками пара.
— Я не знаю, — ответил кот. Он подошёл ближе, прижался боком к её ноге, и это простое движение неожиданно придало ей сил. — Но зеркало надо унести. С собой. Она, когда вернётся, поймёт. И нападёт раньше срока, тут-то мы её и прихлопнем.
Варвара кивнула. Она обхватила раму обеими руками, та была ледяной, такой холодной, что пальцы начали неметь. Зеркало оказалось тяжелее, чем она ожидала, но не настолько, чтобы не поднять. Она подхватила его, тяжёлое, массивное, но не неподъёмное, каким казалось сначала, обернула в мешковину, которую нашла на полу. Ткань была грубой, колючей, с пятнами плесени, но она плотно укутала зеркало, скрывая его зловещее присутствие.
— Пошли. Быстро.
Они выбрались тем же путём. Варвара осторожно протиснулась в окно подвала, чувствуя, как холодный воздух обдаёт лицо. Яшка ловко выскользнул следом, чуть не зацепившись когтями за край рамы.
Зеркало через окно подвала вытащил Денис, который уже метался у забора, сжимая в кулаке железный гвоздь и бормоча что‑то сквозь зубы. Его куртка была расстёгнута, волосы растрепаны, а на лице читалась смесь тревоги и облегчения.
— Это? — спросил он, принимая тяжёлую раму и чувствуя, как от неё исходит тот же самый, могильный холод, который Варвара ощущала на болоте. Его пальцы на мгновение дрогнули, но он крепко сжал раму.
— Это наша победа, — ответила Варвара, выбираясь из окна и отряхивая колени. Грязь с пола подвала прилипла к джинсам, а руки, несмотря на холод, были влажными от пота. Она выпрямилась, посмотрела на Дениса, его лицо в тусклом свете сумерек казалось бледным и напряжённым. — Или наша смерть. Завтра узнаем.
Денис кивнул, крепче перехватил зеркало и понёс его к калитке. Варвара шла следом, чувствуя, как пуговица у сердца пульсирует ровно, почти успокаивающе. Яшка семенил рядом, время от времени бросая взгляды на дом Тамары.
— Ну что, — пробормотал кот, — теперь главное, чтобы Тамара не вернулась раньше времени. А то будет весело.
Варвара лишь вздохнула. Вес зеркала, которое нёс Денис, казался ей весом всего того, что предстояло сделать. Но теперь у них был шанс, хрупкий, но всё же шанс.
— Идём, — сказала она. — Пора решать, что делать дальше.
Они двинулись прочь от дома Тамары, оставляя за собой мрачную тень старого здания и тишину, которая, казалось, затаила дыхание в ожидании грядущих событий.
*****
Они поставили зеркало в сарае, лицом к стене, чтобы не смотрело, не отражало, не искало, и Варвара обвязала его красными нитками крест‑накрест, завязала три узла на каждой. Нитки были грубыми, шершавыми на ощупь, с неровными узелками, когда‑то отец Варвары использовал их для оберегов, и теперь они лежали в ящике, забытые, но не утратившие силы. Варвара аккуратно затягивала каждый узел, чувствуя, как пальцы слегка покалывает, будто ток пробегает от ниток к подушечкам пальцев.
Потом достала пуговицу и положила её на раму, прямо в центр, туда, где стекло было самым мутным, самым старым. Поверхность стекла покрывали тонкие трещинки, напоминающие паутину, а в глубине, казалось, шевелились тени, едва заметные, будто дымка над болотом в утренний час.
— Ты чего? — удивился Яшка, глядя на этот странный, почти языческий алтарь. Он сидел на старом ящике с инструментами, поджав лапы, и его усы нервно подрагивали. Хвост ритмично постукивал по дереву, выдавая беспокойство.
— Пусть постоят вместе, — Варвара провела пальцем по пуговице, и та потеплела, как будто кивнула, соглашаясь. В этот момент в сарае стало чуть светлее, будто слабый отблеск далёкого солнца пробился сквозь щели в стенах. — Пуговица знает, что делать.
Денис молчал, помогал, не задавал вопросов, но когда они закончили и вышли из сарая, он взял Варвару за плечи, повернул к себе и спросил, глядя в глаза: его взгляд был напряжённым, в глазах читалась тревога, а пальцы слегка дрожали, хотя он старался это скрыть.
— Ты говорила про жертву. Частицу силы. Что ты отдашь?
— Не знаю, — она устало прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, чувствуя, как тепло его тела пробивается сквозь тот липкий, кладбищенский холод, который въелся в кожу после подвала. От Дениса пахло древесной стружкой, потом и чем‑то родным, как от старого дома, где всегда топится печь. — Но что‑то отдам. Чтобы закрыть портал навсегда.
— А если это будет память обо мне? — спросил он тихо, почти шёпотом, и Варвара почувствовала, как дрогнули его пальцы на её плечах. Его дыхание коснулось её волос, и на мгновение всё вокруг замерло, даже ветер перестал шуршать у крыльца.
Она подняла голову, посмотрела в глаза, и улыбнулась, хотя улыбка вышла грустной, сломанной, похожей на ту самую трещинку на пуговице. В его взгляде она увидела страх за неё, и это тронуло её сильнее, чем любые слова.
— Тогда я запомню заново, — ответила она. — Но, может, повезёт. И я ничего не потеряю, кроме старого, отжившего.
— Варь, — он провёл пальцем по её щеке, по скуле, по краю губ, и в этом жесте было столько нежности, сколько она не получала, наверное, никогда в жизни. Его прикосновение было тёплым, почти обжигающим, и Варвара невольно задержала дыхание. — Ты меня тоже береги. Не только я тебя.
— Постараюсь, — ответила она, не отводя взгляда, но и не позволяя себе большего, потому что время ещё не пришло, потому что сначала нужно было закрыть зеркало, изгнать сущность, пережить это всё, а потом может быть, только потом, можно было думать о жизни, о счастье, о том, что кто‑то смотрит на неё не как на ведьму, а как на женщину.
Яшка, сидевший на бревне и всё это время демонстративно глядевший на вечернее небо, отвернулся ещё дальше и сказал ворчливо, но беззлобно:
— У вас там слюни, а у нас ритуал. Спите оба. Завтра тяжело будет. И не говорите, что я не предупреждал.
Варвара кивнула, взяла Дениса за руку и повела в дом, где топилась печь и пахло мятой, полынью и чем‑то далёким, домашним, что они оба называли «теплом». Дрова в печи потрескивали, отбрасывая оранжевые отблески на стены, а на столе стояла чашка с травяным чаем, его аромат смешивался с запахом горячего хлеба и воска от старой свечи.
Завтра бой.
И Варвара, засыпая, сжимала в кулаке пуговицу, которая пульсировала в такт её сердцу, как будто отсчитывала последние часы перед тем, что должно было случиться. В полусне ей чудились тени, скользящие по стенам, и шёпот, доносящийся из сарая…
Продолжение следует...